То, что внизу - Александр Науменко

существо размером с девятиэтажный дом, без костей, без глаз, с ротовым аппаратом в форме воронки и сотнями ветвящихся щупалец. Обитающее под землёй. Под нашими ногами.

— Это может быть аллегория, — пожал плечами Володька, но голос его прозвучал неубедительно даже для него самого. — Религиозный символ. Преувеличение.

Товарищ фотографировал. Вспышка камеры телефона резала темноту, и каждый раз, когда она гасла, мрак обрушивался плотнее. Я заметил, что мои руки холодные. И совсем не от температуры воздуха. От чего-то другого. От осознания, которое ещё не оформилось в мысль, но уже отравило разум.

— Здесь ещё одна ниша, — позвал Володька.

И ещё одна. И ещё. Пять ниш в ряд, через равные промежутки. Все пустые. Все с рельефами. На третьей нише Володька замер, не поднимая камеры.

— Андрюха.

— Что?

— Посвети на пол. Перед нишей.

Я опустил луч. В глинистом налёте, покрывавшем камень, виднелись следы. Не наши. Другие. Продолговатые, глубокие, с тремя параллельными бороздами, расходящимися веером от общего основания. Размер каждого следа примерно с ладонь взрослого мужчины. Расстояние между ними около сорока сантиметров.

— Животное, — произнёс Володька. — Трёхпалое. Крупное.

— Под землёй?

— Медведь мог спуститься. Передние лапы медведя… нет, у медведя пять пальцев. Три когтя, вот так, веером… Я не знаю, что это. Может, от динозавра какого-нибудь.

Следы вели вглубь зала, в направлении, противоположном тому, откуда мы пришли. Мы проследили их лучами фонарей. Цепочка уходила в темноту и пропадала.

Мне захотелось домой. Прямо сейчас, в эту секунду. Не подняться по колодцу, не выйти через ход, не добрести до машины, а оказаться дома, на кухне, с чашкой чая, с Наташкиным голосом из детской и с тёплым светом лампы над столом. Желание накатило физически, как тошнота, как головокружение. Я выпрямился и посмотрел на Володьку.

— Уходим.

Он молчал. Стоял над следами и смотрел на них сверху вниз, и я видел, как ходят желваки на его челюстях, как подрагивает борода.

— Они старые. Возможно, не один миллион лет.

— Володь. Уходим. Сейчас.

— Ещё пять минут, — хрипло проговорил он. — Я хочу понять, куда они ведут.

— Нет.

— Андрюха…

— Нет, сказал. Мы вдвоём, без связи, в некатегорийке, на глубине шестьдесят метров, и тут следы неизвестной органики. Мы уходим. Прямо сейчас.

Он поднял на меня глаза. Фонарь высветил его лицо снизу, и тени легли так, что он показался мне на секунду совсем другим человеком. Старше. Жёстче. С провалившимися глазницами и обтянутыми скулами.

— Ладно, — сказал он. — Ладно. Идём.

Мы развернулись. Товарищ задумчиво потёр лицо ладонью, оставляя на носу и губах след от этой самой органики, испачкав где-то руку. Потом поморщился и сплюнул.

— Фу! Какая горькая эта дрянь.

— Не трогай руками лицо. Мало ли чего.

***

Мы прошли обратно метров семьдесят, когда погас мой фонарь. Не мигнул даже, не потускнел. Просто перестал светить. Как будто кто-то нажал выключатель. Я остановился в полной, абсолютной, кромешной темноте и несколько секунд не мог даже поднять руку к каске, потому что темнота обрушилась на меня, как обрушивается вода, со всех сторон, без предупреждения. Так темно не бывает на поверхности. Никогда, нигде. Даже в самую безлунную ночь глаза улавливают отражённый свет звёзд, свечение неба, контуры предметов. Здесь не существовало ничего. Ни контуров, ни теней. Ни «темнее» и «светлее». Ровный, однородный, бездонный ноль.

— Фонарь сдох, — пробормотал я, и собственный голос показался мне чужим.

— Батарея?

— Не должна. Свежая, перед выходом ставил.

Я нащупал блок питания на каске, отщёлкнул крышку, вытащил аккумулятор, вставил обратно. Контакт. «Зебра» вспыхнула, и мир вернулся. Серые стены, белый потолок, рыжая испачканная чёрной дрянью борода Володьки в трёх метрах.

— Контакт отошёл, наверное, — произнёс я.

— Бывает.

Мы пошли дальше. Тёмная плёнка на стенах становилась тоньше по мере продвижения к выходному ходу. Пульсация всё ещё ощущалась, слабее, но различимо. Я считал шаги. Восемьдесят, девяносто, сто. Сто десять. По моим расчётам, мы уже должны выйти из зала обратно в канал. Но канала не показывалось.

— Лента, — сказал Володька. — Где лента?

Оранжевая маркерная лента, которую он привязывал каждые двадцать метров. Её нигде не видно. Мы остановились и начали осматривать стены. Фонари скользили по камню, выхватывая натёки, трещины, тёмные пятна. Ни одной ленты.

— Мы сбились, — произнёс товарищ спокойно. — В зале потеряли направление. Развернулись не в ту сторону.

— Не могли. Я по азимуту шёл. Компас, сто сорок на входе, значит, триста двадцать на выходе.

— Покажи.

Я показал, поднеся к глазам. Компас, маленький жидкостный шарик, впаянный в корпус, показывал сто восемьдесят. Юг. Мы шли на юг. Но вход находился на северо-западе. Значит, мы действительно повернули не туда.

— Разворачиваемся, — мотнул я головой.

Мы развернулись и пошли назад. Мимо ниш с рельефами, мимо следов на полу, мимо стены с бороздами от инструмента. Компас показывал триста двадцать. Правильное направление. Я считал шаги. Двести, триста, четыреста. Стены зала не кончались. Мы не вышли в канал.

— Этого не может быть, — произнёс Володька. — Мы прошли зал насквозь. Мы должны быть у входа в канал.

— Может, зал больше, чем мы думали.

— Андрюха, мы идём двадцать минут. Если зал такой огромный, мы бы заметили. Эхо. Акустика. Что-то не так.

Что-то не так. Три слова, которые в подземном мире означают всё.

Тело среагировало раньше разума. Колени ослабли, во рту пересохло, язык стал шершавым и непослушным. Я сглотнул и ощутил привкус той сладковатой гадости, которая висела в воздухе, словно пещера дышала мне прямо в глотку. Чувство было такое, будто темнота за пределами наших фонарей обрела плотность и массу, будто она давила на нас со всех сторон, медленно сжимая пространство, оставленное свету.

Я перевёл луч на потолок. Его не было. То есть фонарь светил вверх, а свет просто исчезал, растворялся, не встретив преграды. Мы стояли на дне каменного колодца без крышки и без стен, два пятнышка тепла в миллиардах тонн мёртвого камня.

— Володь, у тебя телефон ловит?