То, что внизу - Александр Науменко

толщиной с руку, с канатами пульсирующих жил внутри, карабкались по известняку, находя трещины, цепляясь за выступы.

Десять метров до верха. Пять. Три. Я рванул себя через перегиб и вывалился на площадку наклонного хода, содрав комбинезон на животе. Володька стоял рядом на коленях, согнувшись, кашлял.

— Верёвку, — прохрипел он. — Снимай верёвку.

— К чёрту верёвку! — воскликнул я, обрезая её ножом, — Бежим.

Я схватил его за воротник комбинезона и потащил вверх по наклонному ходу. Ноги скользили по гладкому камню. Я упирался коленями, локтями, лбом. Володька полз рядом, цепляясь за стены. Кашель разрывал его. Я слышал, как внизу, в колодце, что-то движется. Шлюпающий, чавкающий звук, многократно усиленный каменным колоколом ствола.

Мы ползли. Наклонный ход, показавшийся при спуске коротким и простым, теперь растянулся в бесконечный подъём. Пять метров, семь, десять. Свет. Дневной свет. Серый, пасмурный, невыносимо прекрасный свет майского дня, сочившийся сверху через входное отверстие.

Я вылез наружу и втянул Володьку за комбинезон. Он перевалился через край и упал на землю лицом вниз, среди прошлогодних листьев и сосновых игл. Кашлял. Плечи тряслись.

Я лежал рядом и смотрел в серое небо, и воздух, обычный, лесной, пахнущий хвоей и мокрой землёй, заполнял лёгкие, и я не мог надышаться. Не мог поверить, что мы вылезли.

Лес шумел. Ветер шевелил верхушки сосен, и этот шум, обычный, земной, человеческий шум ветра в хвое, показался мне самым невероятным звуком, который я когда-либо слышал. Я вдохнул. Ещё раз. Ещё. Воздух пах смолой и прошлогодней травой, и в нём не было ни тени той сладковатой мерзости, которая пропитала зал. Но тело не могло успокоиться. Руки тряслись, и я не мог заставить их остановиться. Колени дрожали. Пот заливал глаза, холодный, кислый. Я стянул каску и положил её рядом, на мох.

Володька перевернулся на спину. Лицо серое, в потёках пота и пещерной глины. Глаза мутные, красные. Он попытался сесть и не смог. Руки поехали по мокрым листьям, и он упал обратно, глядя в небо.

— Не могу, — прохрипел он. — Ноги не держат. Лёгкие… что-то не так.

— Отдышись. Потом пойдём к машине. Три километра, Володь. Три километра, и мы…

— Не трогай меня.

Я замер.

— Не трогай, — повторил он тише, но жёстче.

— Почему?

— Оно внутри.

— Кто?

— Оно. Я чувствую. Растёт. В лёгких, в горле.

— Да ну. Чушь не говори.

— Если коснёшься голой кожей, если попадёт в порез, в трещину…

Он не договорил. Закашлялся, повернув голову набок. На сухие листья хлынула тёмная масса. В ней просматривались те же ветвящиеся линии, те же пульсирующие жилки, которые я видел на стенах пещеры и в теле существа, заполнявшего канал. Масса шевелилась, расползалась, впитывалась в почву.

— Что с тобой!

Животный ужас возвращался, перемешиваясь с отвращением, от которого я не мог избавиться. Эта чёрная дрянь выглядела отвратительно.

— Надышался, — проговорил Володька, утирая чёрный рот рукавом. — Или проглотил немного этой дряни, когда коснулся лица, там, внизу.

Тёмный, маслянистый мазок остался на ткани.

— В зале. Споры, или что это. Я заражён, Андрюха.

Он лежал и смотрел в серое небо. Дышал тяжело, с присвистом, но говорил, сбивчиво, торопливо, как человек, который боится не успеть.

— Ниши, Андрюха. Ты понял, для чего ниши? Не хранилища. Не могилы. Кормушки. Оно, то что внизу, ело то, что клали внутрь. Кто-то приносил ему. сотни лет назад. Может, тысячи. Не знаю. Те, кто вырубил стены, знали, что оно там. Они его кормили. Жертвы.

— Кто «они»?

— Понятия не имею. Люди? Не люди? Рельефы на стенах… Ты видел центральную фигуру? Воронка и розетка. Это не символ. Это схема. Его ротовой аппарат. Тот, кто вырезал рельеф, видел его.

Он замолчал. Расстегнул молнию комбинезона дрожащими пальцами. Термобельё на груди промокло насквозь. Тёмная субстанция проступала сквозь ткань. Я со страхом увидел, что кожа под ней потемнела, стала бурой, с матовым блеском, с сетью ветвящихся жилок, уходивших под поверхность.

— Не вези меня к людям, — проговорил он. — Если хоть капля попадёт в водоснабжение, в почву, в канализацию… Ты видел, как оно растёт. Как заполняет канал. Представь, что оно сделает с городом. С миллионом мягких тканей.

— Что мне делать, Володь? Скажи.

— Бензин. В машине канистра. Облей. Сожги. А потом столкни вниз, в эту дыру. И завали вход. Камнями, землёй, чем угодно. Чтобы никто. Никогда.

Голос ослабел. Он смотрел мне в глаза, и я видел, что сознание его кристально ясное, яснее, чем когда-либо.

— Ты с ума сошёл!

— Нет, к сожалению. Ты и сам видишь, что происходит со мной. Я заражён. И это пожирает меня. Я чувствую.

— Я не смогу этого сделать!

— Сможешь, Андрюха. Сможешь.

— Нет. Не смогу…

— Прекрати, — перебил он меня. — Я чувствую, что времени мало. Поэтому это сделать нужно.

Он помолчал, будто что-то обдумывая. На губах пузырилось эта дрянь при каждом выдохе, лопаясь, повисая соплями на бороде.

— Иринке позвони. Потом, не сейчас. Скажи, что люблю. Что всегда. Что жалею, что не послушал, когда она говорила не лезть. Все жёны говорят не лезть. И все жёны правы.

— Скажу.

— Впрочем, лучше ничего не говори. У тебя и без этого будут проблемы по поводу моего исчезновения.

Он закрыл глаза, сильно закашлявшись. Чернота стала проступать через его кожу, через сами поры. Дыхание выходило со свистом.

— Может, есть выход? Без всего этого?

— Боюсь, что нет. Я чувствую эту дрянь в себе. Понимаешь, чувствую. Она разрастается, как опухоль. Только происходит всё быстрее. Гораздо быстрее. Пожирает…

Дрожащей рукой он вытер губы.

— А теперь давай просто помолчим.

И мы оба замолчали. Я размышлял о том, что если бы мы тогда повернули назад, когда заметили на полу странность, то ничего не случилось бы. Впрочем, чего уж сейчас уже об этом говорить, когда всё произошло. Нельзя вернуть время обратно.

Володька умер через двенадцать минут. Я знаю точно, потому что смотрел на часы. Семнадцать