То, что внизу - Александр Науменко

— Долгое эхо. Значит, объём.

— Значит, объём.

Мы разложили снаряжение в прихожей, проверили каждый карабин, каждый зажим, каждый шов на обвязке. Два «Пецля» для навески, набор скальных крючьев, молоток, петли, спусковое, жюмар, кроль, пара блок-роликов на всякий случай. Касок два комплекта, «Эльбрус» у Володьки, «Пецль Вертекс» у меня. Налобники «Зебра», карбидки для дублирования. Гидрокостюмы не брали, так как Володька сказал, воды на входе не видел. Порода сухая.

— Если колодец глубже пятидесяти, разворачиваемся, — проговорил я.

— Договорились.

— Если система обводнённая, разворачиваемся.

— Договорились.

— Если хоть что-то не так, разворачиваемся.

Володька посмотрел на меня поверх кружки. Глаза карие, тёплые, с морщинами-лучиками в углах. Лицо человека, которому нравится жить и который не собирается умирать под землёй.

— Андрюха, ты же знаешь. Я всегда возвращаюсь.

— Знаю.

Мы легли в полночь. Я спал на диване в гостиной, укрывшись пледом с вышитыми оленями. Мне снились камни. Тёплые, гладкие, словно кто-то полировал их ладонями миллионы лет.

Под утро я проснулся и какое-то время лежал без сна, слушая тишину чужой квартиры. Часы на стене тикали. За стеной похрапывал Володька, мерно и спокойно, как человек с чистой совестью. На потолке шевелились тени от фар, когда по улице проезжала редкая машина. Я думал о Наташке. О том, как она стоит на крыльце, скрестив руки, и смотрит вслед машине. О том, что каждый раз, когда я спускаюсь под землю, она не ложится спать, пока не получит сообщение: «вышел, всё ок». Четырнадцать лет. Четырнадцать лет ожидания, перемежающегося короткими сообщениями. Я повернулся на бок, натянул плед до подбородка и заставил себя уснуть.

***

Утро второго мая выдалось прохладным, с тусклым солнцем и туманом в оврагах. Мы оставили машину на просёлке за Ширяево и пошли по тропе, петлявшей вдоль ручья. Транспортные мешки оттягивали плечи. Я нёс верёвку и навеску, Володька тащил общий трансмешок с жратвой, аптечкой и запасным светом.

Лес стоял молодой, зелёный, ещё не загустевший. Берёзы выбросили первые листья, мелкие и клейкие. Под ногами хрустели прошлогодние ветки. Пахло прелью, грибницей, сырой землёй. Где-то долбил дятел, методично и упрямо, как метроном.

Мы двигались молча, экономя дыхание на подъёме. Тропа вилась вверх по склону оврага, огибая валуны и корневища. Километра через полтора Володька остановился, скинул мешок и достал флягу.

— Привал. Две минуты.

Я сел на поваленный ствол и наслаждался природой, разглядывая овраг внизу. Ручей блестел на дне, узкий, мелкий, прозрачный. Склоны поросли орешником и молодыми клёнами. Место как место. Тысячи таких оврагов на Самарской Луке, и в каждом кто-нибудь когда-нибудь ковырял известняк.

— Володь, ты никому про эту дыру не говорил? Кроме меня?

— Нет. Только тебе.

— Почему?

Он завинтил флягу и посмотрел на меня так, словно я спросил очевидное.

— Потому что, если там действительно система, я хочу, чтобы мы были первыми. А если там ничего, незачем людей дёргать.

— А если там что-то третье?

— Третье? Это как?

— Не знаю. Так, просто вырвалось.

Он хмыкнул, закинул мешок на плечо и зашагал дальше. Дятел продолжал долбить где-то справа, мерно и бездумно, как часовой механизм.

— Вон там, — указал вверх по склону товарищ через несколько минут.

Я увидел бурелом. Три сосны, поваленные ветром и лежавшие крест-накрест. За ними, в складке известнякового склона, темнело отверстие. Не круглое, а вытянутое, как приоткрытый рот. Из него тянуло холодом. Температура воздуха на поверхности плюс двенадцать, а из провала дуло градусов шесть-семь. Я ощутил это ладонью и лицом.

— Тяга, — констатировал Володька.

Мы переоделись. Комбинезоны, обвязки, каски, налобники. Я включил «Зебру», и луч упёрся в наклонный ход, выложенный плитчатым известняком цвета старой слоновой кости. Стены влажные, но не мокрые. На потолке, небольшие натёки, сосульки кальцита, нетронутые, целые. Ни одного следа, ни одной сбитой капли. Володька прав. Сюда никто не заходил. Может, вообще никогда.

Товарищ провёл ладонью по сталактиту у входа, осторожно, кончиками пальцев, как трогают спящего ребёнка.

— Знаешь, сколько этой сосульке лет?

— Тысяч десять, — прикинул я.

— Минимум. Может, и все пятьдесят. Кальцит растёт на миллиметр в столетие, иногда медленнее. Вот эта, сантиметров пятнадцать, считай сам.

Я посчитал. Пятнадцать тысяч лет. Когда эта капля начала строить свою ледяную колонну, по Волге ещё бродили мамонты, а люди жили в землянках и охотились костяными остриями. Мысль была обыденная для спелеолога. Я думал подобное сотни раз, но здесь, в этой нетронутой тишине, она ощущалась по-другому. Тяжелее. Плотнее. Как будто само время загустело в этих стенах.

Воздух внутри пах иначе, чем снаружи. На поверхности тянуло сыростью и холодом, типичная пещерная тяга, а здесь, в первых метрах хода, примешивался едва уловимый оттенок чего-то минерального. Не сера, не железо. Что-то незнакомое, на самой грани восприятия, как звук, который слышишь не ухом, а скорее ощущаешь.

Мы спустились по наклонному ходу. Пять метров, семь, десять. Угол нарастал. Я упирался подошвами трекинговых ботинок в выступы, придерживался за стены. Известняк под пальцами шершавый, слоистый, с вкраплениями чего-то тёмного, похожего на кремень.

— Уступ, — бросил Володька впереди.

Он остановился на краю. Я подошёл, встал рядом. Луч «Зебры» провалился вниз и не нашёл дна. Колодец. Стены уходили вертикально, чуть расширяясь. На глубине метров пяти виднелся карниз, а за ним опять темнота.

— Кинь камень, — попросил я.

Володька поднял обломок известняка, размером с кулак, и бросил. Мы слушали. Камень ударился о стенку. Тот отскочил, ударился снова. Потом глухой шлепок. Пауза три секунды.

— Метров пятнадцать, — прикинул Володька.

— Может, двадцать. Там карниз, он мог задержать.

— Навешиваем?

Я осмотрел породу. Известняк плотный, трещиноватый, крюк держать должен. Забил первый скальный крюк, проверил, подёргав. Сел крепко. Забил второй, на полтора метра ниже, для перестёжки. Привязал верёвку, продёрнул через спусковое устройство Володькиной обвязки. Он полез первым.

Я слышал, как верёвка скользит через каталку, как его ботинки скребут по стене, как он сопит внизу. Звуки в пещере обманчивы. Камень отражает и множит их, искажает расстояние. Иногда кажется, что человек рядом, а он в двадцати метрах. Иногда наоборот.

— Дно! —