То, что внизу - Александр Науменко

опустил глаза и увидел, что плёнка на полу загустела. Раньше она была тонкой, едва различимой. Теперь подошвы при каждом шаге отлипали от камня с тихим, противным чмоканьем. Чёрная нить протянулась от моего ботинка к полу, растянулась и оборвалась. Я ускорил шаг. Нити стали толще. Каждый шаг теперь сопровождался этим липким, влажным звуком, и мне казалось, что пол пытается удержать меня, мягко, ненастойчиво, как болото удерживает ногу. Не рывком, а всасыванием.

— Володь, быстрее. Пол липнет.

— Чувствую, — выдохнул он. — Иду. Иду.

Канал тянулся, изгибаясь, и маркерных лент на стенах не осталось. Все они пропитались и почернели, но я узнавал повороты, узнавал сужения, узнавал текстуру породы. Двадцать минут до колодца. Пятнадцать. Десять.

Позади, в канале, послышался звук. Не шарканье. Другой. Влажный. Хлюпающий. Как будто что-то мягкое и тяжёлое протискивалось через канал, заполняя его, как тесто заполняет форму.

Страх пронзил мой мозг. Я обернулся, подсвечивая фонарём, но ничего не увидел. Но от этого было не легче. Как известно, самый жуткий ужас, это невидимый ужас. Что там находилось во мраке, я понятия не имел. И не хотел узнавать, честно говоря.

Мы добрались до колодца. Верёвка висела, белая, целая, нетронутая. Крюк держал. Я почувствовал, как что-то внутри меня, какая-то стальная пружина, сжатая до предела, чуть ослабла. Не отпустила. Просто чуть ослабла.

— Ты первый, — кивнул я Володьке. — Лезь. Я подстрахую.

Он подошёл к верёвке. Поднял руки к жюмару. И его руки не слушались. Пальцы скользили по металлу. Они даже не могли обхватить корпус зажима. Я увидел в свете фонаря, что его перчатки сплошь покрыты тёмной плёнкой, той самой, с пола зала. Он стянул перчатки. Кожа рук выглядела нормальной, но подрагивала. Мелкая дрожь пробегала от запястий к кончикам пальцев.

— Встегнись, — скомандовал я. — Давай, как на тренировке. Кроль на грудь, жюмар в правую, педаль на левую. Работай.

Он встегнулся. Медленно, с третьей попытки, но встегнулся. Кроль вщёлкнулся в верёвку, жюмар лёг в ладонь. Володька сделал первое движение вверх, подтянулся, переместил кроль, шагнул в педаль. Второе движение. Третье. Он лез. Медленно, тяжело, с хриплым дыханием, но лез.

Я стоял внизу и ждал. И слушал. Из горизонтального хода, из темноты за моей спиной, доносился тот влажный, хлюпающий звук. Ближе. Ещё ближе. Я развернулся и направил фонарь в канал.

Свет уткнулся в стену и отразился. Нет, даже не так. Свет уткнулся в то, что заполняло канал.

«Господи помилуй!»

Оно определённо двигалось. Тёмная, блестящая масса, заполнявшая поперечное сечение хода от пола до потолка, от стены до стены. Не жидкость, нет, не твёрдое тело. Что-то промежуточное, студенистое, с внутренней структурой. Я видел в ней те же ветвящиеся линии, которые замечал на стенах, только теперь они пульсировали, и пульс их совпадал с той вибрацией, которую мы ощущали с самого входа в зал. Поверхность массы не имела ни глаз, ни рта, ни каких-либо черт, которые мозг мог бы интерпретировать как лицо. Но она была обращена ко мне. Я знал это. Чувствовал это, как чувствуешь чужой взгляд в толпе.

Масса продвинулась на полметра. Влажный звук усилился. Воздух перед ней сгустился, запах, тот тяжёлый, сладковатый, органический запах, превратился в нечто настолько плотное, что я ощутил его на языке. Вкус прелого, древнего, нечеловеческого. Вкус самого времени, которое не движется.

Я стоял и смотрел на это, и не мог пошевелиться. Тело отказало. Не от паралича, не от физической невозможности, а от того, что мозг не знал, что делать с тем, что видели глаза. За двадцать лет под землёй я встречал затопленные ходы, обвалы, кислородное голодание, узости, из которых не мог выбраться без посторонней помощи. Но всё это были вещи, имевшие названия. Вода. Камень. Нехватка воздуха. Тесное пространство. У каждой опасности существовал протокол. Действие. Реакция. Решение.

У этого не было названия. Оно существовало вне любой классификации, вне любого учебника, вне любого языка. Тёмная, пульсирующая, осмысленная масса, заполняющая каменный коридор, как кровь заполняет сосуд, и движущаяся ко мне. Не быстро. Не медленно. С той скоростью, которая говорила, что ей некуда торопиться. Что она ждала шестьсот миллионов лет и подождёт ещё тридцать секунд.

Где-то на окраине сознания мелькнула мысль о Наташке. Об Алиске. О том, как дочь рисует солнце жёлтым кружком на листе бумаги и говорит «это для тебя, пап». Эта мысль толкнула меня. Физически, как удар в спину. Я оторвал ноги от пола, провернулся, вцепился в верёвку.

«Бежать», — вспыхнула единственная в голове мысль.

Меня обуял животный ужас, который я с трудом контролировал, удерживал внутри, чтобы не выплеснуть наружу и забиться в панике. Признаюсь, ранее со мной ничего подобного не происходило. Даже тогда, когда пять лет назад я застрял в мясорубке и не мог выбраться, ощущая над собой миллионы тон породы.

— Андрюха, я наверху! — крикнул Володька. — Лезь!

Я отступил немного назад. Не поворачиваясь спиной к тому, что ползло из канала. Нащупал кроль, встегнулся. Жюмар на верёвку. Педаль на ногу. И полез. Быстро, рвано, без техники, как новичок на первом занятии, перебирая руками и ногами, обдирая колени о стену колодца.

Снизу донёсся звук, от которого волосы на затылке встали дыбом. Не хлюпанье. Не шарканье. Голос. Или то, что могло сойти за голос, если бы голос мог состоять из тысячи наложенных друг на друга частот, от инфразвукового гула до тонкого, пронзительного свиста, звучащих одновременно. Ни одна гортань, ни один речевой аппарат не способен издать такой звук. Он шёл отовсюду, из стен, из воздуха, из самого камня. Он вибрировал в моих зубах, в костях черепа, в позвоночнике. И в нём, в этом чудовищном хоре, мне почудилось что-то осмысленное. Не слово. Не фраза. Скорее, намерение. Голод, выраженный напрямую, минуя язык, минуя символы, как электрический разряд передаёт информацию без посредника.

Я лез. Я не помню, как работали руки. Жюмар вверх, кроль протянуть, педаль выжать. Автоматика. Мышечная память двадцати лет. Единственное, что спасало, потому что разум в тот момент не функционировал. Он корчился, как корчится зверь, прижатый к стене.

Масса внизу достигла дна колодца. Я видел, оглянувшись вниз, как она растеклась по площадке, заполнив её, как чёрная патока заполняет блюдце. И начала подниматься по стенам. Медленно, неотвратимо. Тёмные щупальца, каждое