Трясина - Борис Айроевич Саркисов

Жан заметил напряженное смятение на лице Вадима.

— Ты что-то хочешь сказать? — спросил он.

Вадим наморщил лоб.

— Конечно, у нас немало козырей против тех, кому собираемся объявить беспощадную войну. Но, думаю, мы до конца не осознали всего коварства, исходящего от маркинского окружения. Власть на их стороне, и все наши доводы могут оказаться сладкими иллюзиями, если у Жана не будет порядочного адвоката — честного и независимого. В противном случае вердикт будет не в нашу пользу.

— Вадим прав, — согласился Жан. — Я всегда удивляюсь его проницательности и аналитическому уму. Могу тебя успокоить, дорогой друг, этот вопрос почти решен. Не забывай, что среди наших доброжелателей такой матерый сыщик, как Илья Семенович Завадский. Прочитав заметку «Удар ниже пояса», он, даже не поставив меня в известность, выехал на своем тарантасе в столицу к своему давнему другу — Олегу Ивановичу Виноградову. С ним он обговорил этот вопрос и получил согласие. Так что независимый адвокат у меня' будет. И тогда…

— И тогда, — продолжил Вадим, — мы преподнесем Карпухину особое блюдо, после которого он изойдется крупной рвотой.

— Какое блюдо?

— Ну, скажем, Рэм в горячем виде, — сказал Вадим, вызвав всеобщий хохот.

До позднего вечера шло обсуждение предстоящих действий. Когда же были поставлены все точки над «и» и выпиты все водочные припасы, Жан с Зинаидой проводили гостей до двери, постояли у порога, глядя им вслед, помахали руками на прощание.

Возвратившись в комнату, Зинаида выразила свое восхищение Жану, председательствовавшему на совещании.

— Надо выпутываться, Зина, — Сказал он. — У меня остается только один выход, чтобы не быть выброшенным за борт тонущего корабля.

— Какой?

— Раскрыть и арестовать всю преступную группировку. Причем сделать это немедленно, пока против меня не применили Прокурорские санкции и не турнули с работы.

— Считай, что у тебя прибавился еще один надежный свидетель.

— Но я боюсь за тебя. Ты можешь стать объектом новых преследований. — Жан достал из кармана ключи. — Возьми, это от входной двери твоей квартиры. Пришлось поменять замок.

Она кивнула в знак благодарности.

Он поймал на ее лице призывную улыбку, и теплая волна взаимного понимания захлестнула обоих. Уже через секунду Жан преклонил перед ней колени и, зарывшись лицом в ее шершавую гофрированную юбку, просил прощение за все причиненные ей обиды. Его слова глубоко проникали в ее душу и оттуда поднималась волна благодарности и признательности. Жан отчетливо понимал, что никогда раньше не был так спокоен и счастлив, как сейчас.

Вскоре они улеглись в постель. С минуту он лежал неподвижно, ощущая ее теплую ладонь на своем теле. Потом порывисто повернулся и обнял ее так крепко, что они слились в единое целое.

Жан спал сном праведника. Ему казалось, что сама царица Удача повернулась наконец к нему лицом и все расставила по своим местам. Но мог ли он знать, что именно в минувший вечер он совершил непростительную оплошность, что и излишняя доверчивость бывает наказуема? Это он поймет позже, когда суровая рука провидения безжалостно разрушит все его радужные надежды.

31

Воспользовавшись моментом, когда Кассандра, сидя на террасе, рисовала, Колымей, гонимый страстным любопытством, поднялся на второй этаж. Комната дочери была заперта. Он достал ключи, которые всегда носил при себе, отпер дверь.

Внимание сразу же привлекли три плоских предмета, задернутых черной тафтой. Он стянул с одного из них ткань и застыл в изумлении — предчувствие его не подвело. Это был новый этюд, принадлежащий кисти Кассандры, — островерхая гора в ночи, из ее чрева сыпались в небо искры, множество искр, достигая низких тяжелых туч.

Обнажил другие полотна. Все они, связанные единым замыслом, написаны в огненно-зловещих тонах, словно являли собой продолжение остросюжетной драмы «Гибель Помпеи».

На втором полотне искры, словно множество блесок, образовывали чу-довище с раскрытой пастью, извергающей огонь. Ярко сияющий свет обволакивал страшилище, насквозь пронизывая пылающие вихри, щупальца. На третьем — огненный идол восседал на вершине и захлебывался от истерического смеха. Здесь тучи окрашены розовым контуром, их формы напоминают людское стадо, в едином порыве устремленное ввысь.

Казалось, сюжет сотворен одной рукой Богом, другой — самим Сатаной.

Необъяснимо гнетущий ужас лег на сердце Колымея, леденя кровь в жилах. Триптих — апофеоз безумию, втиснутый в тесные рамки картин. Он спрашивал себя: почему идиллические сюжеты, рождаемые в ее пылком воображении, уступили место этим мрачным, зловещим, гнетущим? Ответ приблизительно знал. Это он повинен в том, что с щедростью дарил ей иллюзорный мир — мир дворцов и радужных фантомов, но этот мир оказался слишком хрупким… Почему он не прибегнул к спасительному гипнозу? Почему неоправданно откладывал его?

Он спустился во двор в надежде повидаться с дочерью, развеять ее мрачные мысли и чувства.

Увидев отца, Кассандра надула щеки и потупила взор.

— Рисуешь? — опросил он,

Она кивнула, закусив губу, но не промолвила ни слова. В ее молчании

уже не было прежней безмятежности: она казалась грустной, отрешенной. Колымей смотрел на нее растерянным взором, но глаза Кассандры упорно оставались опущенными, глубокая складка прорезала ее лоб.

— Я заходил к тебе, дочь моя, видел твои этюды. Они изумительны по замыслу, по завершенности сюжета. Но меня поразило и другое: откуда пришли к тебе эти мрачные библейские видения?

Отец, — наконец она подняла глаза, — я знаю, что ты меня любишь. Но можешь ли ты понять мои мучения — чувствую себя обманутой, передо мной мрачная неизвестность. Такое впечатление, что ты продолжаешь скрывать от меня страшную тайну, боишься признаться, чтобы не обидеть меня. — Какую тайну? — вкрадчиво спросил он,

— Не знаю, — тихо произнесла она. — Все эти годы я жила в красивом дворце, причем не призрачном, а вполне реальном, ты был для меня опорой и надеждой. Меня окружали чарующие картины, в которых я черпала силы, чтобы жить и дышать полной грудью. Ты знаешь, что все эти чувства отражались на холстах, на которых была частица самой себя.

— И что же произошло? — нерешительно улыбнувшись, мягко спросил он.

— На меня вдруг навалились мрачные сны, полные кошмаров и наваждений. Сны никогда не обманывали меня, и вдруг… Я увидела глаза матери, той самой, которая на фотографии напротив моей кровати. В них — чужой, холодный, уничтожающий взгляд. Она пронеслась мимо меня, не обращая ни малейшего внимания на мою мольбу. Она не узнала меня, и это отразилось пронзительной болью в моей душе. Потом явилось взору страшное чудище. Оно куражилось, призывая все силы природы погубить меня… Мне трудно