Пантеон оборотней - Евгения Викторовна Якушина

– Вы знаете почерк Жарковского? – невозмутимо поинтересовался Руднев у побледневшего при виде окровавленной записки Остроградского. – Впрочем, неважно. Вот вам образец.

Вслед за запиской появилась свёрнутая в трубочку тетрадь, на обложке которой ещё неустоявшимся, почти детским почерком было написано, что это тетрадь для записи уроков по русской словесности ученика такой-то гимназии Алексея Жарковского.

Дмитрий Николаевич развернул окровавленный листок и, приложив к обложке тетради, продемонстрировал дипломату.

– Посмотрите внимательно. Видите? Почерк один. Эту записку мой напарник обнаружил на груди убитого мальчика, скончавшегося буквально у него на руках. Полиция о ней не знает. Читайте!.. Читайте, говорю вам!

Всеволод Александрович застыл, словно в параличе, потом неуверенно протянул руку к записке, но в последний момент отдёрнул её так, будто бумага его обожгла.

– Читайте из моих рук! – нетерпеливо наседал Руднев. – Или, может, вам прочесть? Тут сказано: «Дорогой мой и любимый брат! Если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Не грусти! Знай, что моя смерть не была напрасной! Я отомстил проклятым тевтонам за твою кровь и кровь нашего отца!..» Дальше не видно из-за пятна, а потом продолжается: «… хочу, чтобы ты знал, что твой брат был героем. Ты сам всё поймёшь из дневника…» Опять пятно, и после: «…какая это гордость и честь быть не просто «Юным разведчиком», но ещё …» Снова не разобрать, и уже в конце: «… ты это место знаешь. Там и спрятал, чтобы маменька не читала. Прощай, брат! Не поминай лихом! Береги матушку. Твой любящий брат Алёша» … Ну, что, Всеволод Александрович, я развеял ваши сомнения в отношении доказательств?

Остроградский беззвучно открывал и закрывал рот, потом резко дёрнул воротник рубашки, так что отлетела верхняя пуговица.

– Щенок! – прошипел он. – Глупый щенок! Что он там понаписал?! Они же все клялись! Крест целовали! – ярость его внезапно в одну секунда прошла, превратившись в такой же силы панический ужас. – Погубил! – почти взвизгнул он. – Всё погубил! Меня погубил!

Дипломат закрыл лицо руками и стал, подвывая, раскачиваться из стороны в сторону.

Руднев терпеливо ждал, когда к Всеволоду Александровичу вернётся способность соображать и вести разговор. Наконец, Остроградский опустил руки и пылко заговорил, окрылённый новой идеей и новой эмоцией.

– Дмитрий Николаевич! Дорогой мой Дмитрий Николаевич! Ведь раз вы пришли, а не полиция и не жандармы, значит, там ничего такого и не написано? В дневнике-то. Ведь так?

– Я не знаю, что там написано, – пожал плечами Руднев. – Дневник где-то спрятан. Очевидно, брат Алексея смог бы его найти, если бы знал, что дневник существует. Но он об этом не знает, поскольку записки этой никогда не видел… Вы понимаете, к чему я клоню?

По тому, как на лице дипломата страх и отчаяние мешались с надеждой и злостью, Руднев убедился, что Остроградский суть намёка вполне уяснил.

– Что вы от меня хотите? – выдавил Всеволод Александрович. – Денег?

Дмитрий Николаевич презрительно фыркнул.

– Меня затруднительно купить, я очень богат, – пренебрежительно заявил он.

– Тогда что?! Говорите же!

В тяжёлом взгляде и во всей позе Всеволода Александровича читалось намерение броситься на Руднева и удавить, однако так же явственно было видно, что гневный порыв этот сдерживался не столько здравым смыслом или самообладанием, сколько свойственной Остроградскому трусоватостью, которую Дмитрий Николаевич счёл нужным ещё и подкормить. Он вынул из кармана золотой Брегет, щёлкнул крышкой, взглянул и небрежно сообщил:

– Для дальнейших объяснений у нас осталось совсем немного времени. Если в назначенный момент я не дам сигнал своему напарнику, он тут же пойдёт к Жарковским и расскажет им про дневник. Так что давайте, Всеволод Александрович, мы не будем тратить время на глупые выходки и никчёмные аффектации. Вы готовы меня слушать?

– Да! – выдохнул Остроградский.

Руднев поощрительно кивнул.

– Прекрасно! В таком случае, первое, что вы сделаете, это сейчас же напишете прошение об отставке по семейным обстоятельствам или по состоянию здоровья, это уж как вам больше нравится. Второе, вы завтра же уедете в своё имение. Оно у вас где-то под Тверью? Прекрасные места! Очень живописные! Так вот, вы уедете туда и никогда более не появитесь ни в Питере, ни в Москве. Я договорюсь с уездной полицией, чтобы за вами был неусыпный контроль. Поверьте, сделать это мне труда не составит. И последнее, вы расскажете мне всё о ваших мстителях, в частности, подробности происшествия в «Национале», убийства спекулянта-галантерейщика и покушения в Разумовском клубе. Вам всё ясно или есть вопросы?

– Только один, – заискивающий тон дипломата никак не вязался с его ненавидящим взглядом. – Какие у меня будут гарантии, что вы завтра же не отыщете дневник и не передадите его властям?

– Вам придётся довольствоваться моим честным словом, – ответил Руднев. – Впрочем, это бессмысленный вопрос, выбора у вас всё равно нет.

С этими словами Дмитрий Николаевич кликнул слугу и велел принести бумагу и ручку, а спустя ещё какое-то время снова вызвал его и приказал отнести на почту конверт, адресованный в министерство иностранных дел на имя начальника Азиатского департамента, где пока ещё служил Всеволод Александрович Остроградский.

Когда с этим было покончено, Руднев потребовал от Всеволода Александровича показаний по делу серебряных пуль, и выяснилось следующее.

Отряд мстителей – называли они себя «Серебряной ратью» – появился совсем недавно и как-то исподволь, будто вовсе и не патриотическое общество, а мелочный паскудный заговор склочных родственников.

Началось всё с Рождественского сборища «Юных разведчиков», состоявшегося в лектории Музея прикладных знаний75. По заведённой традиции на него приглашались видные мужи от науки, государственной службы и ратного дела, которые выступали перед мальчиками и вдохновляли их на великое служение царю и отечеству. На этот раз среди представителей воинской элиты оказался некий кавалерийский генерал, овеянный славой и увешанный орденами.

Старый вояка ударился в воспоминания о былых походах и боевых товарищах и излагал это все как-то уж больно саркастично, прям-таки по Лермонтову:

«…Да, были люди в наше время,

Не то, что нынешнее племя:

Богатыри – не вы!»

Насмешка генерала более всего задела двух вожатых из числа бывших пластунов, людей более чем достойных и ничуть не менее, чем генерал, героических, носящих в петлице ленточку солдатского Георгия и вышедших в отставку по серьёзным ранениям, полученным ещё в русско-японскую войну.

Свою обиду отставные унтеры в полной мере излили Остроградскому по завершению мероприятия, когда вдохновлённые мальчишки уже разошлись по домам. Щедро заливая незаслуженное поругание горькой, бывшие пластуны, что называется, начали за здравие, а кончили за упокой. Сперва они хорохорились и на все лады