Пантеон оборотней - Евгения Викторовна Якушина

с примощённым на нём жестяным тазом ютился в стороне, под рукомойником. Посередине комнаты стояла остывшая с ночи печка-буржуйка. У самой двери громоздился массивный походный сундук, а над ним на вбитых в стену гвоздях висели телогрейка, рабочий бушлат и ещё какая-то одежда.

В целом комната выглядела убого, но было в ней то, что выделяло эту камору из множества других таких же чепушных жилищ и наполняло особой атмосферой. В простенке между окон и на подоконниках здесь располагалось множество клеток, населённых всякими певчими и обычными птицами. Тут были щеглы, снегири, чижи, камышовки, дрозды и целое семейство жёлто-зелёных канареек. Всё это птичье царство неугомонно чирикало, свистело и щебетало.

В тот момент, когда Белецкий вошёл, хозяин комнаты возился у одной из клеток, прилаживая к ней поилку. Это был здоровенный мужик лет сорока пяти, роста не ниже Белецкого, но значительно шире в груди и плечах. У него были огромные ручищи и бычья шея, на которой крепилась массивная, абсолютно лысая башка с помятыми ушами и багровым шрамом на темени. Лицо у бугая было страшным: густые хмурые брови нависали над глубоко посаженными до странности светлыми водянистыми глазами, крупный нос был, очевидно, неоднократно поломан и напоминал лиловую ноздреватую бугристую картофелину, широкий щербатый рот прятался в густой пегой бороде, из которой торчали солома и несколько пёстрых перьев. Одет громила был в юфтевые сапоги, офицерские брюки-галифе и простую неподпоясанную крестьянскую рубаху с распахнутым воротом, так что была видна мускулистая волосатая грудь.

– Здорово живешь, Власий Демьянович! – поприветствовал хозяина Белецкий.

Тот неторопливо повернулся к гостю и растянул свою щербатую пасть в жутковатое подобие улыбки.

– Белецкий! – пророкотал Птичник Влас. – Давненько ж ты, прусская твоя кость, не захаживал! Уж поди, с Пасхи!

– Дела не пускали, – уклончиво объяснил Белецкий и вынул из кармана два бумажных кулька. – Вот, питомцам твоим гостинец принёс. Канареечное семя. И тебе тоже – чая фамильного77.

– Благодарствую! – здоровяк с довольным видом забрал гостинцы и гаркнул. – Лидка! Эй, Лидка! Самовар неси! И сушек… Гость у меня.

За стеной затопало и загромыхало, а после в дверь вкатилась давешняя баба с самоваром.

– Хость! Хость! – сердито ворчала она. – Я, можь, штопать собиралася! А тута, ишь ты, хость нарисовался! Чаи ему с сушками подавай!

Сварливая Лидка водрузила самовар на стол, принесла надколотый заварной чайник, два стакана в латунных подстаканниках и, шваркнув ко всему этому миску с сушками, удалилась, продолжая недовольно гнусить.

– Дура баба! – констатировал Влас. – И характер поганый… Но всё ж сестра. За порог не выставишь!

Он выплеснул в окно остатки спитой заварки и заварил по новой из кулька, принесённого Белецким. Закончив с приготовлением чая, Влас гостеприимно указал разглядывавшему в это время птиц Белецкому на один из двух стоящих у стола табуретов, а сам степенно уселся напротив.

Сделав два мощных глотка и сунув в рот сразу две сушки, Влас поскрёб лысую башку и в раздумьях проговорил:

– Даже и не знаю, кого против тебя, Белецкий, нынче определить… Новенький есть, Петька, но ты его уделаешь. А мне этого малого в субботу выставлять. Он так-то неплох, но агличанами порченный. Скачет, финтит, что шлюшка балетная. А как на кулак нарвётся, так удар и не держит… Ещё Макар есть, ну, тот, что в прошлый раз тебе под дых зело приложил. Только видится мне, что он для тебя недостаточно скорый. Тебе попроворнее противник нужен, чтобы ты ловчее шевелился… Ильшат бы подошёл, но так он, басурманин, третьего дня за мордобой в кутузку угодил. На фабрике кладовщик что-то там про евойного Магомета не то вякнул, ну, и рассвирепел татарин. Четверых опосля в больничку свезли. Остаётся мне самому с тобой покуражиться, – бугай криво подмигнул и осклабился. – Да ты не бойся, Белецкий! Я нонче не в форме. Спину, видать, продуло.

Влас демонстративно поиграл мускулами и мощно расправил грудь.

– Да что ж мне с тобой с хворым-то биться? – подыграл Белецкий – Уж я тебя, Влас, в другой раз отметелю, когда спину поправишь. Да и не за тем я пришёл.

– Во-он оно как, – протянул здоровяк и нахмурился. – Знаешь же ты, Белецкий, что не люблю я, когда ты ко мне с вопросами всякими престаешь. Я чакарить (жарг. доносить) не привык. Чай, не шпанка какая!

– Тот, про кого я тебя спросить хочу, умер, – поспешил успокоить собеседника Белецкий. – И чтобы ты там про него мне не рассказал, ему от того уж ни тепло, ни холодно.

– Всё равно паскудство, – упрямо проворчал поборник уголовной этики. – Пользуешься ты, Белецкий, моим к тебе расположением, но меру-то знай!

– Так я аккурат в меру, – пообещал Белецкий и спросил. – Знаешь ты что про Ваньку Бешеного?

Птичник Влас утробно ухнул и как-то всей своей тушей подобрался.

– А ты верно говоришь, что он помер ужо? – спросил он.

У Белецкого от изумления брови полезли на лоб.

– Да ты, Влас, никак его боишься?

– Бешеную собаку бояться не срамно, – покачал страшной своей башкой кулачных дел мастер. – Так помер или брешешь?

– Верно помер! Я сам его мёртвым, как тебя, видел, – заверил собеседника Белецкий и постучал себе по виску. – Голову ему прострелили.

– Тодысь ладно, – согласился Влас. – Расскажу, что знаю. Лукавый это был человек.

– В каком смысле «лукавый»?

– А в том смысле, что бесовское отродье, а не человек.

– Лютый такой? Так у вас тут все не херувимы!

– Мало, что лютый. Хотя и это тоже через край. Он ведь всякий раз дело чуть не до смертоубийства доводил. Едва его останавливали окаянного! Но не в этом дело! Он, Ванька этот, какую-то особую силу имел, да такую, что не в руках или ногах, а чёрную силу! Нечистую!

Белецкий состроил скептическую мину.

– Ну уж, ты расскажешь! Сказки всё! Не бывает в людях этакой силы. Ловок был, силён, зол, бесшабашен – вот и вся бесовщина.

– А ты, Белецкий, коли не веришь, так чего спрашиваешь! – обиделся здоровяк. – Я тебе как есть говорю, не то чтобы с чужого языка. Сам видал, как он сопротивников своих околдовывал! Его из-за этого-то и отвадили от боёв. Верно тебе говорю, Белецкий, нечестью он был! Как есть, нечестью!

Птичник Влас сплюнул и перекрестился.

– Так что же он такое делал? – уже куда более заинтересовано спросил Белецкий. – Как чары наводил?

– А чёрт его знает! – передёрнул мощными плечами бугай. – Так-то оно и непонятно было. Вроде ничего и не делал, да только второй боец вдруг всякую перед ним силу терял, будто его опоили чем. А ещё люди говорят, тут-то я уж сам