Пантеон оборотней - Евгения Викторовна Якушина

даже и план побега полностью составил. Так или иначе, Алексей Степанович телефонировал сообщникам преступников, дал приказ пропустить подставную карету, выпустил заговорщиков, а потом стрелялся. Может, с него тогда морок сошёл, а может, попытку самоубийства он предпринял ещё под действием внушения Ютенштайна.

– Что же Алексей Степанович пытался сказать мне своей запиской? – спросил Терентьев.

По голосу коллежского советника было понятно, что в этот момент версия Руднева уже не казалось ему такой уж фантастичной.

– Думаю, Фролов сам толком не помнит, что с ним случилось. У него в голове сумбур, помноженный на ощущение произошедшей катастрофы. Не в силах сформулировать мысль, он написал слова, за которыми стоит что-то для него сейчас важное. Вероятно, от вас, Анатолий Витальевич, он ожидает помощи. Слово «крещёный» может быть связано с желанием получить отпущение совершённого им греха, а «Вервольф» – то, что после всего случившегося почему-то засело в его голове. Например, аптекарь назвал фамилию профессора? Мы же не знаем, какова во всём этом роль Курта Адлеровича Вер-Вольфа. Кто он? Участник заговора или жертва обстоятельств?.. А может, заговорщики величают себя оборотнями. Вон, Остроградский же говорил, что барон фон Клебек себя Вервольфом назвал. И спятивший журналист про оборотня рассказывал. Если предположить, что к нему приходил барон, всё одно к одному выходит.

– То есть барон тоже замешен в заговоре и может обладать даром внушения, – резюмировал Белецкий. – А какова, по-вашему, Дмитрий Николаевич, роль профессора Шлау? Он и является тем самым германским шпионом, что паразитировал на оценочной комиссии премии? Это он набрал гипнотизёров – или кто они там? – для прикрытия некого основного заговора?

– Возможно, первоначально всё так и было, – ответил Руднев. – Но после Шлау затеял какую-то свою игру. Скорее всего, решил продаться ещё какой-то разведке, а мы с вами невольно выдали Ютенштайну факт предательства профессора, когда я брякнул про книгу. Это и толкнуло аптекаря на побег. Ютенштайн хотел остановить Шлау или поквитаться с ним. Я практически уверен, что третий стрелок в клубе Разумовского пришёл туда по душу Романа Арнольдовича, и, более того, я думаю, что, если бы в дело не вмешался Алёша Жарковский, стрелять в Шлау должна была Шарлотта.

– По-вашему, она тоже замешена в этот заговор? – растеряно спросил Белецкий.

– Нет! Не так! Её должны были подставить! Помните, как дело было? Мы стояли вчетвером: Шарли, Уваров, Шлау и я. Потом, за минуту как появиться гимназисту, к нам подошел барон фон Клебек и принялся нести какую-то чушь. Я тогда ещё подумал, что от его ерунды мысли вязнут. Так оно и было на самом деле! Не знаю, барон ли или его подельник, что пальто позабыл, но кто-то точно нас морочил и под прикрытием этого морока вложил в руку Шарлотты «Бульдог». Дальше бы Шарли внушили, что она должна выстрелить в Шлау. Ты, Белецкий, стоял в стороне от нас, поэтому не попал под влияние и видел револьвер у Шарлотты.

– Значит, мальчика убили пулей, предназначавшейся Шлау? – уточнил Терентьев.

– Вполне вероятно! Гимназист непреднамеренно поломал заговорщикам весь план. Всё пошло наперекосяк! Шарлотта при падении выронила пистолет. Птолемей Вольфович не решился стрелять сам и в суматохе припрятал оружие. Тогда подельник барона произвёл роковой выстрел, а дальше был вынужден поспешно бежать, поскольку наваждение со всех спало, и его могли обнаружить.

– Так! – снова прервал Анатолий Витальевич. – Выходит, заговорщики бежали, чтобы убить изменника-Шлау, и на этот шаг их толкнуло упоминание книги… Что же это за чёртовы книги такие?! Что в них скрыто?

Руднев развёл руками.

– Не знаю! Возможно, прав был Вершинин, когда высказал предположение о дошедшем до наших дней рецепте снадобья, каким-то образом зашифрованного в книгах. Только я бы предположил, что речь не яде, а о препарате, делающего человека более внушаемым. Я проштудировал рецептурник Ютенштайна, который нам Ираклий Семёнович дал, и попытался сопоставить с современным травником. Получилось, что, не считая нескольких самых обычных микстур, что и сейчас от простуды или несварения желудка применяют, там в основном успокоительные или возбуждающие средства. Вершинин нам рассказывал, что Ютенштайн пытался лечить дочь герцога от какой-то нервной болезни. А что, если помимо прочего он применял внушение и смог составить зелье, усиливающий его эффект?

– Значит, на кольце, которое ищет Ютенштайн и его люди, всё-таки зашифрован рецепт? – спросил Белецкий. – Воспользовавшись своим даром, они пробрались и в хранилище улик, и к нам на Пречистенку. Они же посетили Вершинина и следили за нами. Видать, им позарез нужно кольцо! Так нужно, что они даже нервничают и небрежно работают! Я, вон, соглядатая заметил, а Вершинин запомнил про Лисий Замок и волчий след. Видимо, ему это тоже как-то в голову запало, как «вервольф» Фролову.

Руднев скептически поморщился.

– С кольцом я не уверен. Ну, сами посудите, какой смысл искать кольцо ради надписи, состоящей из двух букв и двух цифр, которые хозяин кольца наверняка помнит? Думаю, тут что-то другое.

– Дмитрий Николаевич, – вдруг как-то уж совсем мрачно заговорил Терентьев, – вы вначале сказали, что все эти пасы с внушением нужны лишь затем, чтобы тумана напустить и скрыть настоящую суть заговора. Что же они, по-вашему, скрывают?

– Боюсь, – ответил Руднев, – что заговорщики прячут ещё одно изобретение, поданное на премию Вер-Вольфа. И более всего меня страшит предположение, что это оружие тайно куётся на заводах из списка Вяземского. Если это так, то, выходит, куют его не для фронта, а для того, чтобы применить здесь, у нас, в России. Иначе бы заказ переправили в германские цеха.

На несколько секунд в кабинете помощника начальника московского сыска повисло тягостное молчание. Друзья пытались найти возражения против высказанной Рудневым гипотезы, но она была столь же логичной, сколь и страшной.

Анатолий Витальевич вскочил и заметался по кабинету.

– Всё наше дознание гроша ломаного не стоит, если мы не сможем отыскать это дьяволово изобретение и не успеем остановить заговорщиков! – воскликнул он, ероша себе волосы. – А может, мы уже не успели?!

– О своём опоздании, думаю, мы бы узнали из газет или почувствовали бы на собственной шкуре, – рассудительно высказался Белецкий.

– Нам надо ехать в столицу, – заявил Руднев. – Там можно попытаться разговорить профессора Вер-Вольфа и его соратников. А самое главное, я считаю, нужно искать ответ в Лисьем Замке, откуда всё началось.

Терентьев резко остановился, прекратив мерить кабинет шагами.

– Нет! Не сейчас! – решительно возразил он. – До возвращения Хорька мы не должны появляться в Питере! Нельзя, чтобы ограбление архива совпало по времени с нашим появлением в городе. Это нас скомпрометирует!

– Хорошо, – согласился Руднев. – Тогда давайте думать, что мы можем сделать