Пантеон оборотней - Евгения Викторовна Якушина

на себе не испытывал, что страх в сопротивниках появлялся такой, что стыло нутро. Будто они пред зверем диким. Будто волк им на грудь бросается, а потом кишки рвёт. От многих такое слыхал. И даже от тех, кто более-то никогда и ничего не убоялся. В общем, говорю тебе, Белецкий, Ванька твой Бешеный душу чёрту, видать, продал, чтобы непобедимым сделаться. Оттого и побить его никто не мог, хоть конституция у него так себе, и техники никакой. Это я тебе со всей ответственностью заявляю. Чёрный был человек! У бесов на сковородке, стало быть, нынче корчится, али в карты с ними режется. Одно слово, нечисть!

Вернувшись домой, Белецкий нашёл Дмитрия Николаевича в мастерской, где тот уже успел навести порядок.

Вопреки обыкновению всё в студии было разложено по местам, причём с какой-то маниакальной системностью: краски – по цветам, кисти и подрамники – по размеру, эскизы – по темам и времени создания и так далее. Такое неожиданное проявление пунктуальности, совершенно несвойственной для творческой и небрежной Рудневской натуры, кольнуло душу Белецкого. Он и без того понимал, что вандализм, учинённый в мастерской неизвестными взломщиками, был для его друга буквальным личным надругательством, но то, насколько тяжко было это потрясение, он понял только теперь, определив во внезапной одержимости порядком болезненное стремление Дмитрия Николаевича очистить свою святая святых от малейшего следа прикосновения чужих злонамеренных рук.

Руднев сидел посреди всего этого невообразимого благоустройства на полу, а перед ним лежали листы с записями и зарисовками. Хотя бумаги и были разбросаны с характерной для Дмитрия Николаевича небрежностью, свидетельствующей о том, что его душевное состояние вроде бы уже успело прийти в норму, при появлении друга и его попытке освободить себе место на подоконнике, переложив оттуда на диван стопку альбомов, лицо у Руднева зло дёрнулось, а во взгляде появилась истерическая нетерпимость. Белецкий торопливо вернул альбомы на место и замер, боясь к чему-либо прикоснуться. От этого его растерянного вида Дмитрий Николаевич пришёл в себя. Он провёл рукой по лицу, будто отгоняя наваждение, а потом с несколько виноватым видом произнёс:

– Извини, Белецкий! Я что-то нервный нынче… Располагайся, где тебе удобно! И давай рассказывай, какие новости принёс. Вижу, что ты не с пустыми руками.

Белецкий счёл за лучшее выбрать для себя место рядом с Дмитрием Николаевичем на полу, так как это требовало от него лишь сдвинуть и без того пребывающие в беспорядке бумаги.

Кратко, но чётко он изложил настойчиво высказанную Птичником Власом версию о сверхъестественной природе бойцовского таланта Ваньки Бешеного и досадливо добавил:

– Если у них там такая молва об этом молодчике шла, бессмысленно пытаться правду найти. Все одно повторять будут: нечисть, мол, и всё тут! Тёмный народ и на сказки падкий!

Но Руднев байку про продавшего дьяволу душу Ваньку, кажется, воспринял исключительно серьёзно.

– Отчего же ты думаешь, что это сказки? – спросил он.

– Помилуйте, Дмитрий Николаевич?! – растерялся Белецкий. – А как иначе-то? Вы же не думаете, что там и впрямь бесовщина и колдовство! Безумец этот Ванька был! Бывают такие виды помешательства, которые в беспредельной жестокости выражаются, вот у него, вероятно, так и было. Оттого его все и боялись!

– Прям уж все? Не бывает так, Белецкий! Твои мордовороты не институтки, которые небылицы друг за дружкой повторяют, а потом на пустом месте со страху визжат и в обморок падают. Этих мужиков всех разом каким-то там помешанным не запугаешь. Оторвали бы они ему голову если и не в поединке, так в подворотне. Нет, Белецкий, Ваньку Бешеного неспроста боялись. Была в нём и впрямь опасная сила, против которой кулаки беспомощны.

– Кулаки беспомощны, а пуля, стало быть, взяла! – саркастично заметил Белецкий. – Что-то у вас, Дмитрий Николаевич, бесовщина выходит уж больно уязвимой. Или Ваньку тоже серебряной пулей уложили?

– Нет, его обычной пулей убили, свинцовой. А что касается серебряных пуль, которые в нашем деле фигурируют, то за ними и вовсе никакого мистицизма не было.

И Дмитрий Николаевич принялся рассказывать другу про Остроградского и его «Серебряную рать». Когда повествование дошло до того момента, где Руднев предъявил дипломату залитое кровью письмо и тетрадь по русской словесности, Белецкий перебил:

– Какое ещё письмо?!

– Вот это, – и Дмитрий Николаевич вынул из кармана все ещё лежавший там сложенный тетрадный листок.

– Но откуда вы его взяли?! Не было же у мальчишки никакого письма!

– Понятно, что не было! – усмехнулся Руднев. – Но Остроградский-то об этом не знал. Поэтому письмо я просто подделал и запачкал красной тушью с терракотовой акварелью.

– А тетрадь с образцом почерка вы каким образом достали?

– Тетрадь – тоже подделка. Я подумал, что Остроградский вряд ли знает почерки мальчиков.

Белецкий покачал головой.

– Выходит, вы про Остроградского ещё вчера догадались?

– Да, когда Анатолий Витальевич стал про жалобу директора гимназии сетовать. Мне всё не давал покоя вопрос, как могут быть связаны отставные пластуны и мальчишка-гимназист? А вариант с «Юными разведчиками» и «Союзом патриотического просвещения» как раз всё и объяснял… Но ты дальше слушай, у моей истории конец похлеще, чем про твоего Ваньку Бешеного.

Дмитрий Николаевич досказал про стычку Остроградского с бароном фон Клебеком и про беглого Ютенштайна, увиденного дипломатом в коляске барона.

– Бред! – решительно заключил Белецкий. – Всё это какой-то бред! Остроградский либо лгал вам, Дмитрий Николаевич, либо умом тронулся на почве своих патриотических идей.

– Уверен, что ни то и ни другое! – возразил Руднев и пододвинул к Белецкому один из лежавших перед ним листов. – Вот, смотри!

На бумаге под заголовком «Странности» значился список из пятнадцать пунктов, часть из которых уже была выписана Рудневым в его блокнот тогда, когда они с Белецким ехали от Апрелевки к развалинам часовни.

Покуда Белецкий читал, Дмитрий Николаевич приписал к списку шестнадцатый пункт:

« 1. Источник газетных публикаций

2. Преследователь журналиста

3. Безликий гонец (Ванька Бешеный)

4. Факты из дела Фролова

5. Допрос безликих

6. Заточка у Ютенштайна

7. Побег из Бутырки

8. Попытка самоубийства Фролова

9. Третий стрелок в клубе

10. Пистолет у Шарлотты

11. Проникновение убийц к Уварову

12. Отчёты Рогдая

13. Соглядатай у сарая

14. Визитёр Вершинина

15. Взломщики на Пречистенке

16. Околдованные бойцы»

– И что вам говорит этот перечень? – спросил Белецкий, перечитав список несколько раз. – Признаться, я не могу выстроить на этих фактах какую-либо гипотезу.

– А ты подумай, Белецкий! Что объединяет все эти шестнадцать пунктов?

– Не знаю! Что их может объединять? Разве то, что всё это может иметь отношение к нашему расследованию!.. А может и не иметь! В