Пантеон оборотней - Евгения Викторовна Якушина

Александрович рассказал про сейф пластунам, и те наняли для дела маститого взломщика, которого вместе с его подельниками планировалось по завершению операции ликвидировать. Из всего плана заговорщикам удалось реализовать лишь пункт с убийством шнифера, в остальном же предприятие, не без помощи Дмитрия Николаевича, потерпело крах.

Раздосадованные провалом старожилы «Серебряной рати» начали роптать и обвинять Остроградского в своей неудаче, едва не закончившейся их поимкой. Почувствовав, что пахнет жареным, хитроумный Всеволод Александрович заговорил соратникам зубы так, что те враз уяснили: виновником фиаско является посредник, сведший их с Семёном Битым. Этим посредником был никто иной, как Ануфрий Ануфриевич Судейкин, знакомый одному из пластунов в качестве ростовщика, которому тот время от времени закладывал то свою медаль, то трофейный тонато76.

В тот же вечер грешную жизнь Рихтера-Судейкина оборвала серебряная пуля.

Это убийство хоть и скрасило горечь неудачи ратоборцев, истинного удовлетворения им не принесло. Патриоты жаждали поквитаться с настоящим предателем, и тут вождю «Серебряной рати» судьба снова предоставила шанс.

На этот раз всё начиналось со скандала, вернее, с мерзкого и недостойного поступка Фёдора Андреевича Каменского.

По твёрдому убеждению Остроградского, граф давно уже завидовал успеху «Союза патриотического просвещения и искусств», особенно тому, что с некоторых пор союзу стала покровительствовать сама госпожа Адрианова, супруга московского градоначальника. Не стесняясь в выборе средств, Фёдор Андреевич начал распускать о «Союзе патриотического просвещения и искусств» порочащие слухи, а после и вовсе опустился до того, что принялся назначать собрания своего никчёмного общества «Русичи» на те же дни и часы, в которые собирался союз Остроградского и, более того, сообщать всем, якобы от имени Всеволода Александровича, что собрание союза переносится. Случилось так и теперь.

Кипя от праведного гнева и имея намерение положить конец проискам своего соперника, Остроградский заявился в дом к Каменским, но его не пустили даже на порог. Возмущенный таким оскорбительным поведением хозяев, Всеволод Александрович устроил взбучку графскому швейцару и заявил, что не уйдёт, покуда их сиятельство не соизволит выйти к нему для объяснений. Граф выйти не соизволил, а прислал вместо себя племянника свой жены – этого никчёмного повесу барона фон Клебека.

Птолемей Вольфович или Веремей Вольгович, как этот шут предпочитает себя именовать, выслушал претензии Всеволода Александровича, как и ожидалось, без всякого почтения и даже что насмешливо, а под конец и вовсе заявил, что ему некогда, и он спешит. Возмущенный Остроградский язвительно спросил, куда же может торопиться столь необременённый заботами человек, и барон вдруг ему глумливо подмигнул и ответил: «Я иду встречаться с товарищем по заговору. Мы собираемся убить царя. Помните, в газетах писали? Заговор Вер-Вольфа. Так вот, я один из них. Соратники называют меня Вервольфом. Запомните, Остроградский! Я Вервольф!»

От такой отвратительной и недостойной шутки Всеволод Александрович лишился дара речи и даже как бы на время полностью утратил способность соображать. Когда он пришёл в себя, фон Клебек отъезжал от подъезда в своём щегольском фаэтоне, имея при этом такой небрежный и скучающий вид, будто бы между ними ничего не произошло.

И тут-то Остроградского кольнуло страшное подозрение. Ему подумалось, а что, если этот негодяй вовсе не шутил, а сказал истинную правду? Мог же он думать, что никто просто не поверит такому чудовищному признанию.

Озарённый своим прозрением, Всеволод Александрович вскочил в пролётку первого подвернувшегося извозчика и велел тому следовать за коляской барона. С полчаса они колесили по Москве, и вот наконец фаэтон приостановился у дверей какого-то доходного дома. Из подъезда вышел невзрачный человек в сером пальто с поднятым воротником и в надвинутой на глаза шляпе. Незнакомец подсел к фон Клебеку, и коляска покатила дальше.

Одержимый своими подозрениями Остроградский сунул извозчику трёшницу и велел догнать экипаж барона и приблизиться на столько, на сколько можно. Лихач, будучи парнем рисковым, выполнил повеление барина в лучшем виде, так что через минуту коляски поравнялись, и Всеволод Александрович буквально сунулся под фордек, желая рассмотреть таинственного спутника фон Клебека.

– Вы мне не поверите, Дмитрий Николаевич! – пылко воскликнул Остроградский, он столь увлёкся своим рассказом, что, кажется, позабыл о предшествующих этому разговору событиях. – Вы даже представить себе не можете, кем оказался этот человек!

– И кем же? – сдержано, но очень сосредоточено спросил Руднев.

– Это действительно был один из тех заговорщиков, о которых писали в газетах! Член Капитула! Барон обратился к нему по имени, и я сразу вспомнил! У меня хорошая память на имена. Профессиональная привычка дипломата, видите ли… Так что я абсолютно уверен! Он назвал его: герр Ютенштайн.

Всеволод Александрович торжествующе смотрел на своего собеседника, ожидая от того бурного удивления или возражений, но ничего такого не дождался. Вместо этого Дмитрий Николаевич также ровно задал следующий вопрос:

– И что же сделал фон Клебек, когда вы сунулись к нему в экипаж?

– О! Этот дерзкий преступник расхохотался, и заявил, что, если я хочу продолжать с ним беседу, то незачем на ходу перескакивать из экипажа в экипаж. Что он готов уделить мне пять минут завтра в клубе Разумовского, и даже назвал мне точное время встречи. А после снова прибавил: «Не забудьте, Остроградский! Меня зовут Вервольф!». Дальше он вытолкал меня и наорал на моего извозчика… Что было потом, Дмитрий Николаевич, думаю вы и сами догадываетесь. Я собрал «Серебряную рать», и по жребию мы выбрали ратоборца, которому предстояло совершить акт справедливого возмездия. Судьба указала на Алексея Жарковского. Фортуна сперва благоволила ему, помогая пробраться в клуб, но в последний миг, увы, отвернулась. Он так и не успел послужить России. Жаль, что этот смелый юноша умер слишком рано.

– А мне жаль, что вы, Остроградский, умрете слишком поздно, – не сдержался Дмитрий Николаевич. – У меня остался к вам последний вопрос. На том журфиксе, где умер князь Вяземский, вы явно выжидали момента, чтобы переговорить с Павлом Сергеевичем наедине. Что у вас за дело было до него?

Дипломат потупил глаза и залился краской, словно смущённая гимназистка.

– Это… Это… Я не могу вам сказать! Это очень личное! – запинаясь, пробормотал он, демонстрируя застенчивость, неожиданную для человека, только что признавшегося в организации тайного общества и в ответственности за убийства пятерых человек.

– Отвечайте! – жёстко приказал Руднев.

– Я хотел просить князя выступить посредником… Я имел неосторожность… Проявил интерес к даме… Замужней… А её муж… Он офицер… Из гвардии… Знакомый Павла Сергеевича… В общем, он узнал… И грозился вызвать меня на дуэль! А я не терплю крови!.. И стрелять не умею!..

Дмитрий Николаевич вскочил. Он долее не был способен находиться рядом с этим