Пантеон оборотней - Евгения Викторовна Якушина

– Завтра же вы должны убраться из Москвы, – сухо напомнил он и покинул залу, на стенах которой в золочёных рамах шли в атаку и героически умирали мальчишки былых времён.

Глава 32

Белецкий в тот день тоже с самого утра отправился добывать сведения, однако ему предстояло посетить куда как более сомнительные места, нежели московское присутствие министерства иностранных дел или галерея фабриканта Мещерякова.

Расследование завело его на самую окраину Москвы в лихую и убогую Андроновку, населённую рабочей беднотой и преступным элементом всех видов и сортов. Бродяги, воры, налётчики, скупщики краденого, дезертиры, беглые каторжники и анархисты проживали по здешним притонам и полиции нимало не опасались, поскольку заходить в эти места, особливо ночью, служивые побаивались.

Облавы здесь случались редко, да и то больше для проформы, так как задержать кого-либо в Андроновских бараках или, того пуще, в лабиринте грязных кривых проулков не представлялось возможным. Стоило охранителям порядка приблизиться к Андроновке, известие о том распространялось по всему выселку со скорость пожара, и все, кому встреча с полицией была противопоказана, уходили, словно рыба сквозь дырявую сеть, и хоронились в илистой мгле жалких лачуг и зловонных задворок.

Если же день был выходным или праздничным, то блюстителям законности грозило ещё и столкновение с оголтелой пьяной толпой рабочего люда, в отношении полиции значительно менее осторожного и куда более злого. Вооружённые камнями, дрынами или просто пудовыми кулаками, упившиеся до потери разума пролетарии с бессмысленной звериной яростью кидались на полицейских и гнали их прочь или учиняли расправу.

Жестокие массовые драки в принципе были излюбленным видом развлечений у населения Андроновки. Поглазеть на это неприглядное кровавое буйство выходили и мужики, и бабы, и малолетние ребятишки. Первые зачастую не желали довольствоваться ролью зрителей и сами кидались в молотящее кулаками и матерящееся месиво. Среди женщин же одни подзуживали и улюлюкали, а другие причитали и голосили, но всё-таки не уходили, а продолжали увлечённо таращиться.

Наблюдали за мордобоем не только обыватели, но и люди, имеющие до драки и её участников, так сказать, деловой интерес. Это были устроители кулачных боёв, легальных и нелегальных, посещаемых не одним лишь сбродом, а и куда более презентабельной публикой, готовой не только смотреть, но и делать ставки. Эти дельцы выбирали самых сильных, крепких и ловких драчунов и вовлекали их в своё предприятие, соблазняя лёгкими, на первой взгляд, наградными деньгами, а особо перспективным бойцам даже приплачивали и дополнительно тренировали у кулачных инструкторов.

Несколько таких мастеров кулачного боя, имевших не самые простые отношения с законом, обитали здесь же, в Андроновке, и с кое-кем из них Белецкий был очень хорошо знаком.

Белецкий, как уже упоминалось, был отменным бойцом, имевшим исключительные навыки в том числе и в рукопашном бое. Совершенствовать своё умение он никогда не прекращал и выбирал себе наставников, исходя лишь из их мастерства, не оглядываясь на их социальный статус и общую репутацию. Иной раз Белецкий даже участвовал в тренировочных боях, оттачивая таким образом свою технику, которую не решался в полной мере испытывать на своём собственном ученике – Дмитрии Николаевиче, опасаясь, что тот, при всей значительности уровня своей подготовки, после таких занятий не соберёт костей.

Едва везший Белецкого экипаж оказался на разбитом тракте, ведущем от Рогожской заставы в пригород, возница принялся причитать о любящей жене и троих детях, а на подъезде к Андроновке и вовсе ссадил седока, заявив, что, коли барину жизнь не дорога, он может хоть к лукавому на коврижки, а он человек семейный, потому ни животом, ни Савраской, ни коляской, которой только лишь о прошлый месяц переднюю ось заменили, рисковать не желает. Белецкий, уж и заранее знавший, что ни один извозчик до места его везти не согласится, пожал плечами, сунул в руки мужику оговоренную плату, вылез из пролётки и направился к лихому выселку, игнорируя уговоры возницы одуматься и поворотиться.

Чопорный, одетый с иголочки в строгий элегантный костюм, чисто выбритый на немецкий манер Белецкий выделялся на раскисшей и залитой помоями Андроновской улице словно белая ворона в стае серого воронья. Прохожие мужики при его виде вязко останавливались и недобро смотрели на чужака, потирая кулаки или оправляя голенища латанных сапог, за которыми носили ножи. Иные заступали пришлому немцу поперёк пути, но, встретившись с ним глазами, тут же отступали, угадывая в невозмутимом, но остром взгляде зеленоватых глаз Белецкого не то чтобы отсутствие страха, но уверенную в себе и опасную для всякого проходимца силу.

Пройдя центральную улицу Андроновки до середины, Белецкий свернул в узкий тупиковый проулок и, преодолев его до конца, оказался перед покосившимся деревянным строением с грязными тусклыми окнами вдоль некрашеного фасада и двумя дверьми по обеим его концам.

На пороге одной из дверей сидело трое ребятишек в возрасте где-то от трёх до десяти лет. Двое старших, ссорясь и сквернословя, играли в ножички, а младший, укутанный в какое-то невообразимое тряпьё, жалобно канючил и тёр грязными кулачками зарёванные глаза.

При появлении немецкого барина старшие прервали своё занятие и вылупились на чужака со злым любопытством. Тот, который был самым старшим, поднялся на кривые рахитичные ноги, смачно сплюнул и, подражая развязной и грубой интонации взрослых, спросил:

– Те чё, дядя?

– Власий Демьянович дома? – спросил в ответ Белецкий.

Пацанёнок туповато захлопал глазами, и Белецкий уточнил вопрос:

– Птичник Влас дома, говорю?

– А? Дядя Влас-то? – наконец сообразил малец. – Дома… А тебе он на кой, дядя?

– Много будешь знать, скоро состаришься, – назидательно ответил Белецкий и принялся колотить кулаком во вторую дверь.

Через пару минут она со скрипом приоткрылась, и из неё выглянула повязанная вылинялым платком женская голова с невзрачным лицом.

– Чаво ломишьси?! – прокаркала женщина, сопроводив вопрос парой нелитературных междометий.

– Я ко Власу. Открывай давай, – цыкнул на привратницу Белецкий, и дверь послушно отворилась.

Он оказался в тёмных, наполненных застоявшимся кислым запахом сенях, из которых в дом вело две двери.

Белецкий уверено толкнул одну из них и прошёл в средних размеров комнату с низким потолком и дощатыми стенами.

В комнате было сумеречно. Тусклый свет, пробивавшийся сквозь два замызганных оконца, освещал её едва ли наполовину. Мебели было немного. В дальнем углу из-за ситцевой занавески виднелось изножье койки с соломенным тюфяком и тулупом, очевидно выполнявшим роль одеяла. В другом углу, ближе к окну, стоял стол, покрытый потёртой и в нескольких местах прожжённой клеёнкой. Подле него скамья и два табурета. Третий табурет