Пантеон оборотней - Евгения Викторовна Якушина

Стёпа, Стёпа, Стёпа,

Стёпа, Стёпа, Стёпа,

Стёпа, пей до дна!

Пей до дна! Пей до дна!»

– Это у Рябушинских79 гуляют, – со знанием дела объяснил Порфирий Никодимыч. – Празднуют видать чавой-то…

– Не вовремя они взялись праздновать, – проворчал Терентьев и приказал городовым. – Идите-ка вы, братцы, к Банкирскому дому и следите, чтобы иного вашего брата там не было. Если кто для пресечения дебоша полицию кликнет, сами вызовитесь бузотёров унять, но ничего не предпринимайте. Скройтесь и, как уговорено, ждите сигнала.

Служивые козырнули и, придерживая шашки, потрусили к купеческим палатам, из окон которых теперь неслось надрывистое:

«Сколько счастья, сколько муки

Ты, любовь, несёшь с собой!»

– Лирический вечер выдался, – хмыкнул коллежский советник, зябко поёжился и добавил. – Лучше б плясовую завели!

Руднев, по настоянию Белецкого одетый в плотное шерстяное пальто и замотанный в шарф, надёжно защищавший его от осады промозглого сырого воздуха, тихо рассмеялся.

– Неужто вы, Анатолий Витальевич, романсов не любите? Признайтесь, сами, небось, их сочиняете! Такой-то знаток в сердечных делах! Даром, что всю жизнь на холостяцкую ногу!

Терентьев в ответ на шутку сперва промолчал, а потом заявил совершенно неожиданно для друзей.

– Я, к вашему сведению, господа, не холостой, а вдовый.

– Вы были женаты? – изумлённо переспросил Белецкий. – Почему вы никогда об этом не рассказывали?

– А вы никогда не спрашивали, – ответил коллежский советник.

– Так, если позволите, теперь спрашиваем. Расскажите, Анатолий Витальевич! – попросил Руднев.

– Да что тут рассказывать, – пожал плечами сыщик. – История самая обыкновенная. Был я ещё с пацанов влюблён в дочку соседа, владельца трёх скобяных лавок. Мы жили тогда в Хамовническом переулке. Отец мой служил чиновником ветеринарной службы, скотобойни и колбасные заводы инспектировал. До титулярного дорос. А однажды, мне тогда всего пятнадцать лет было, его на одном из складов телегой придавило, спину поломало, так что он до конца своих дней недвижимым оставался. Люди говорили, что его нарочно под колёса толкнули, потому как неудобным был, взяток не брал. Пока отец служил, мы, понятно, небогато жили, а как покалечился, так и совсем, хоть на паперть иди. Пенсии едва на хлеб хватало. Я тогда хотел гимназию бросить и работать пойти. Но мать запретила. Она у меня рукастая была, стала для состоятельных барынь и богатых купчих бельё женское шить по всяким там французским журналам. В общем, кое-как из нищеты выкарабкались. Я гимназию закончил и подал заявление в полицию. Матери не сказал, она бы меня прибила. Ей всё виделось, что я университет закончу и в большие чины выйду. Работала ради этого так, что пальцы артритом скрутило. Да только на университет мне бы и близко с её заработка не хватило… Надел я полицейский мундир и пошёл свататься, а отец моей избранницы мне в лицо плюнул и за дверь выставил. Я, говорит, не затем всю жизнь капиталы сколачивал, чтобы кровиночку свою за нищеброда отдать… Прилюдно скандал учинил… Меня такая обида взяла… Уж не знаю, что бы я тогда по молодости и дурости вытворил, да только пришла ко мне моя голубка тайно от своего отца и пообещала, что ни за кого, кроме меня, замуж не пойдёт, как бы её родитель ни настаивал. Уж лучше в монастырь! Дослужился я до помощника участкового пристава аж в двенадцатом классе, и снова свататься. Вот, говорю, я теперь чиновник МВД с сорока пятью рублями жалованья… Меня снова взашей. Что делать? Думаю, надо бросать службу и в частную охранную контору подаваться. Не хотелось мне этого, но деньги нужны! Сколько ещё моей суженной ждать меня и отцу перечить? Я ведь понимал, что рано или поздно он бы её всё равно насильно выдал, чтобы в девках не осталась. Написал я заявление, несу приставу, а тут мне навстречу по коридору идёт такой важный, солидный господин. Поравнялся со мной и палец мне в грудь упёр. Ты, говорит, Терентьев? Так точно, отвечаю. Ты, спрашивает, тех воров нашёл, что у купчихи Стрельновой сервиз и брошь старинную увели? Я, говорю. И Афоньку-Косолапа, что с бандою своею прохожих по ночам в Хамовниках громил, ты выследил? Точно так! А хочешь ты, добрый молодец, из наружной полиции в сыскную пойти служить? Я, говорит, её начальник, Михаил Аркадьевич Эфенбах. Слыхал, небось? Как не слыхать! Эфенбах живой легендой тогда в Москве был. В другой бы раз от такого его предложения я бы ему в ноги кинулся и сапоги бы целовал за оказанную мне, дураку, честь, но тут заколебался. У сыскарей-то жалование тоже хрен да малинка. Эфенбах метания мои заметил и спрашивает, неужто я в сыскном служить не хочу? Ну, тут я ему всё, как на духу, и выложил: про инвалида отца, про мать белошвейку с больными руками, про суженную свою, про её родителя-сквалыгу и про планы оставить коронную службу. Выслушал меня Эфенбах, а после забрал заявление и порвал. С завтрашнего дня, говорит, ко мне поступаешь. А через месяц, если покажешь себя молодцом, я тебя в университет на экстернат устрою за казённый кошт. Послужишь годок – в чине двину, а там уж и сам к твоему лавочнику пойду тебя сватать. Так всё и случилось. Через год с небольшим поженились мы с моей милою. А ещё через полгода её не стало… Тиф тогда в Москве лютовал… За три дня сгорела моя Варенька…

Анатолий Витальевич прерывисто вздохнул, отвернулся от друзей, немного помолчал и ровным бесцветным голосом закончил:

– Долго я горевал по ней. Потом как-то сгладилось. Но другой такой, чтобы под венец, уже не встретил. Были, конечно, зазнобы, но всё не то… Так, видать, бобылём век свой и проживу.

Не успел он договорить, как со стороны Китай-города послышались цоканье подков и шелест добротных колёс на дутиках.

Друзья отступили поглубже в тень и затаились.

Ладная коляска подкатила к воротам Носовского подворья, и из неё степенно вышла солидная особа духовного сана со свёртком под мышкой. Батюшка протянул извозчику плату и, благословляя, перекрестил.

– Добавить бы надо, ваше преподобие, – просительно проблеял возница.

– Не собирай себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут80… – назидательно пропел поп и ещё раз осенил извозчика крёстным знамением. – Господь с тобою, сын мой!

– Э-э… Холера! – обижено проныл лихач и непочтительно плюнул вслед удалявшемуся преподобию. – Чтоб тебе самому нутро ржа проела! Моль скуфийная!

– Он, – шепнул Терентьев и взглянул на часы. – Минут через десять пойдём.

Вскоре после того, как фальшивый поп неспешно скрылся в воротах подворья, оттуда