Пантеон оборотней - Евгения Викторовна Якушина

вынырнул гружённый гроссбухами приказчик, бубнивший что-то плаксиво-сердитое. Малый, видать, получил серьёзный нагоняй от хозяина и был так взнервлён, что даже разронял свою бухгалтерию. Помянув непочтительным словом родительницу своего работодателя, приказчик собрал гроссбухи и размашистым шагом зашагал вверх по переулку.

– Ага… Зашёл к Киршнеру, – прокомментировал Анатолий Витальевич, считав условный сигнал лжеприказчика, роль которого исполнял болтливый агент Ларионов.

Спустя пять минут в Космодамианском переулке произошло малоприметное, но чёткое движение полутёмных, почти неслышных теней. Несколько человек нырнули в арку подворья, ещё несколько материализовались вдоль переулка, отрезая мазурикам пути к отходу, приди в их бедовые головы дурацкая идея сбежать.

Помощник начальника московской сыскной полиции неспешным слегка вальяжным шагом вышел из-под прикрытия стены Храма Космы и Дамиана Римских и двинулся в резиденцию короля немецких контрабандистов и барышников. Руднев с Белецким последовали за ним.

Друзья ещё поднимались по лестнице, когда со второго этажа, где располагалась квартира герра Киршнера, раздался грохот выбитой двери, женский визг и громогласный окрик: «Полиция! Не с места! Стволы и ножи на пол!»

Коллежский советник попридержал спутников.

– Дадим парням немного пошуметь и подготовить наш выход, – сказал он.

Наконец шум в квартире главы германского клуба затих, и Анатолий Витальевич в сопровождении друзей чинно вошёл в уютную немецкую гостиную.

Хозяин дома, элегантный и невозмутимый, сидел в кресле, небрежно закинув ногу на ногу, и со скучающим видом разглядывал носок своей туфли. Его супруга грациозно примостилась рядом на подлокотнике. Женщина была облачена в кружевной пеньюар, столь выразительно открывавший её пышную грудь, что топтавшиеся у дверей городовые пихали друг друга локтями и одобрительно крякали. В отличие от мужа, фрау Клара была до крайности возбуждена. Она обмахивалась батистовым платочком и не стеснялась выражать своё возмущение в таких немецких оборотах, которые не были понятны Рудневу и Терентьеву, и переводить которые Белецкий бы не решился.

В углу комнаты жалась белокурая горничная. Девушка жалобно всхлипывала и повторяла: «Ich verstehe nichts!» (нем. Я ничего не понимаю!), но взгляд её при этом жуликовато бегал по лицам полицейских, высматривая простака, который проявит слабину и, пожалев невинную жертву обстоятельств, позволит ей потихоньку улизнуть.

Полицейским было не до неё. Их внимание было сосредоточено на отце Елпидифоре. Поддельный иерей – крепкий бородатый мужик в рясе с серебряным наперстным крестом на груди – стоял на коленях посреди гостиной, а два дюжих агента заламывали ему руки, не давая подняться. Батюшка мотал патлатый башкой и свирепо материл блюстителей порядка.

– А ну, заткнись! – рявкнул на Елпидифора коллежский советник. – Мало того, что ты, богохульник, рясу нацепил и святую обитель обобрал, ещё сквернословишь под крестом!

Вор обложил сыщика особо смачным ругательством и тут же схлопотал крепкую зуботычину от третьего агента, под глазом у которого набухал яркий, как спелая слива, фингал.

– Тебе, падла, их высокоблагородие велели пасть закрыть! – пролаял агент. – Али оглох, падаль каторжная! – он поворотился к Терентьеву и обижено доложил. – Этот пёсий сын чуть глаза меня не лишил! Талмудом своим звездорезнул!

– Факт нанесения увечья сыскному агенту отразить в протоколе, – сухо бросил Терентьев и приказал. – В наручники его и уводите. И девицу прихватите.

С помощью городовых агенты скрутили рычащего, упирающегося и сплёвывавшего кровь из разбитой губы на полированный паркет клюквенника (жарг. вор, специализирующийся на кражах в церквях) и выволоки его из уютной гостиной. Вслед за варнаком один из служивых вывел и немецкую горничную. Ангелоподобная фрейлин пыталась выцарапать полицейскому глаза и, словно портовая шлюха, поносила его отборной разноречной бранью.

Коллежский советник проводил задержанных равнодушным взглядом, а после с видом полноправного хозяина положения уселся в кресло напротив четы Киршнер.

– Теперь и поговорить можно, – заявил он и вперил в хозяина дома тяжёлый и недобрый взгляд. – Ну, что? Совсем совесть потерял? Мало тебе цацек ворованных, одеколонов необандероленных и коньяка бодяжного? Святынями приторговывать взялся?

Анатолий Витальевич не просто «тыкал» главе немецкого клуба, но и подчёркивал это обращение особой презрительной интонацией.

– Я решительно не понимаю, о чём вы таком изволите говорить, господин полициант, – передёрнул плечами герр Киршнер, по-русски он говорил значительно чище доктора Петуша.

– Вот об этом, – коллежский советник снял несколько слоев бумаги и ветоши со старинной книги, украшенной серебряным окладом с каменьями. – Для кого товар?

Немец передёрнул плечами.

– Это принадлежит отцу Елпидифору. Я понятия не имею, что это такое.

– Интересно, много ли в этом доме найдётся ещё вещей, о которых ты не имеешь понятия? – задал риторический вопрос сыщик и дал знак оставшимся агентам. – Переверните тут всё и отыщите мне что-нибудь из сводок. А если вдруг ничего не окажется, подбросьте.

– Это незаконно! – возмутился герр Киршнер. – Вы учиняете произвол! Я стану жаловаться!

– Валяй! – равнодушно ответил коллежский советник, со злой улыбочкой наблюдая, как агенты бесцеремонно взламывают дверцы готического секретера и снимают со стен пейзажи Бюркеля и Ахенбаха. – Не забудьте проверить шкатулку фрау, – подсказал сыщик.

После этих его слов Клара Киршнер вскочила и кинулась на Анатолия Витальевича, словно разъярённая фурия, но дюжий городовой перехватил её, отволок в угол дивана и удерживал там за руку, с нескрываемым удовольствием любуясь соблазнительными персями, бурно вздымающимися среди кружевных оборок.

Герр Киршнер раздражённо хлопнул ладонью по столу.

– Чего вам от меня нужно, господин коллежский советник?! – досадливо спросил он. – Просто скажите! Незачем устраивать в моём доме погром!.. Да велите же вы им прекратить!

Последнее восклицание спровоцировал звон разбитого фарфора: полицейские принялись разбирать стеклянную витрину, и одна из статуэток упала и разлетелась на куски.

– Велю, когда найдём книги, – подавив ленивый зевок, отозвался помощник начальника московского сыска.

– Какие книги?! – взревел Киршнер.

Ещё одна фарфоровая фигурка упала и жалостно хрустнула под грубым сапогом.

– А вот эти… – Анатолий Витальевич неторопливо вытащил из внутреннего кармана сперва записку, а затем очки, которые, тщательно протерев, водрузил на кончик носа. – Так-с… Как они там назывались?.. Да!.. Значит: «Приключения Телемака» 1818 года, «Древняя российская гидрография» 1773-го и «Курфюрстская Библия» аж 1698-го. Я всё правильно назвал, господин Белецкий?

Белецкий, который вместе с Рудневым, всё это время молча и не без злорадства наблюдал за происходящим, утвердительно кивнул.

Киршнер взметнул вверх руки.

– Остановите же их! – воскликнул он. – Эти книги в скрытом ящике секретера. Если позволите, я достану их сам.

– Позволяю, – свеликодушничал коллежский советник.

Глава немецкого клуба метнулся к секретеру и под пристальным взглядом двух агентов, и не подумавших посторониться, сдвинул инкрустированную боковую панель. За ней оказалась вместительная ниша. Один из агентов тут же отпихнул Киршнера, от души приложив ему локтем по рёбрам, и запустил пятерню в нишу, тщательно ощупывая содержимое.

– Оружия