Самая страшная книга. Пепельная тетрадь - Оксана Ветловская

теперь застелен линолеумом мерзкого темно-кирпичного цвета – оттенка засохшей крови. Видимо, чтобы легче тут было прибираться после трапез новообращенного. Или чтобы он сам вытирал лужи крови. А вон и тряпки с ведром на видном месте. У нас порядок такой: поел – убери за собой.

Володя закрыл лицо руками. Когда отнял ладони, оказалось, что все подвальные узники смотрят на него. Кто-то идиотически покачивался, кто-то стоял неподвижно. Но взгляды всех до единого следили за ним не отрываясь.

– Что ж вы меня не убьете? – горько спросил Володя. – Вы могли бы растерзать меня голыми руками. Каким бы бессмертным я ни был. Вас ведь много.

Узники молчали. Их живые глаза горели на безвольных дебиловатых лицах будто сквозь прорези в резиновых масках.

– Если я вас выпущу отсюда – убежать сможете? – без толку спросил Володя.

Ну а если позвонить в милицию, подумал он. Ага, и что сказать – помогите, меня обратили в упыря и заставили жрать человечину? Помогите, руководитель лаборатории космопрома держит людей в подвале и со всей своей семейкой пьет их кровь?

«И даже если сюда действительно явится милиция – что потом Воронцовы сделают со мной?.. И куда, кстати, они девают трупы „выпитых“?..»

Помогите. Помогите!!!

Крик так и остался биться где-то внутри, будто птица, залетевшая в темную пустую комнату. Володя молча поднялся с пола, подумал и взял тряпку с ведром. Вошкать тряпкой в кровавой луже было вроде епитимьи – откуда-то в Володином атеистическо-комсомольском сознании всплыло именно это слово, это понятие. И еще одно: грех. Именно теперь Володя осознал, что «грех» означает вовсе не поповскую мракобесную болтовню – нет, это физически ощутимая скверна, зловонная грязь, вроде трупных соков, пропитавшая все твое существо.

«Мы не предаем. Не изменяем. Не бросаем», – помнится, сказала однажды Сабина. И ведь разве не это кредо Володя так хотел гордо пронести через всю свою семейную жизнь? В отличие от предателя-отца…

Но как можно мириться с тем, что живешь в семье убийц?! Разве это, в конце концов, не еще большее предательство?

Первый проблеск плана появился ночью, последовавшей за тем самым вечером, когда Володя после второго в своей жизни убийства молча вернулся в дом и отдал ключи Воронцову – и заодно приметил, куда тот их положил. Как не раз бывало прежде, воскресным вечером Воронцов и его жена уехали в город, оставив Володю с Сабиной хозяевами дачного дома (если забыть о старике, жившем в цоколе).

Было за полночь, Сабина давно спала, а Володя мрачно развлекался нехитрой арифметикой. Один труп в месяц. Двенадцать трупов в год. Однажды он научится пить кровь, не убивая, но все равно – будет оставлять больных, отравленных людей. Сто лет его существования – тысяча двести трупов. Человеческих. И каждое убийство навсегда останется в его памяти, которую будут исправно поддерживать вечно обновляющиеся нейроны. Можно, конечно, напомнить себе, что при другом раскладе он съел бы сколько-то трупов животных за, допустим, восемьдесят пять лет жизни и даже не думал бы о них, – но, черт возьми, почему на этой проклятой планете всякая жизнь исчисляется чьими-то смертями?!

Володя тихо прошел на кухню. Луна мерцала россыпью искр на заиндевелых стеклах, и видно все было как днем. Порывшись в шкафчиках, он нашел то, что искал, – бутылку водки. Даже упыри Воронцовы, спиртного в рот не бравшие, держали водку на кухне на всякий случай – как универсальную валюту для электриков, шоферов и мало ли кого еще. Володя выдохнул, зажмурился и выпил бутылку почти залпом, морщась и отдуваясь. Для храбрости. Закашлялся: пищевод и желудок горели огнем, и тут же зажал себе рот – лишь бы Сабина не проснулась. Затем нашел в одном из ящиков мотки бельевой веревки, выбрал самую толстую и прочную на вид. Захватил с собой табурет.

Заснеженный сад в лунном свете напоминал пейзаж ледяного юпитерианского спутника. Володя поднялся в гору, к одной из росших на краю участка сосен с толстыми, низко нависавшими ветвями. Приладил веревку, встав на табурет. Долго возился с узлом. Пальцы заледенели, зубы стучали с силой и скоростью отбойного молотка. В голове было пусто. И до сих пор не верилось, что все это совсем всерьез: чудилось, будто понарошку, просто такая игра и вот сейчас он завяжет узел и пойдет в тепло, домой…

Готово. Петля покачивалась на ветру. Лес за ней, темный, древний, седой от мороза, казался особенно диким. «Если не получится, уйду в тайгу, – мелькнул первый проблеск будущего плана. – Поселюсь рядом с какой-нибудь зоной. И буду ловить зэков, если припрет. Если, конечно, меня охрана не прикончит. Преступников хотя бы не так жалко… Вот тебе и ядерные ракетные двигатели, – мысленно прибавил Володя, надевая петлю на шею. – Вот тебе полеты за пределы Солнечной системы. Вот тебе жизнь вечная, чтобы все в ней успеть…» Ноги отнимались то ли от страха, то ли от выпитой водки, то ли потому, что промерз он уже до костей.

Конечно же, у него не получилось. Скрипнула ветка, шею обожгло болью. Перед глазами заплясали лунные искры. Какое-то – кажется, весьма продолжительное – время Володя извивался от боли и удушья, чувствуя, как с кроны подрагивающего под его весом дерева сыплет снежная пыль. А потом порвалась веревка. Володя упал в снег, скатился по склону и ударился головой о дощатый борт огуречного парника с убранной на зиму пленкой, голым каркасом смахивавшего на грудную клетку великана.

«Вашу мать… – Володя сел, держась за шею и за голову. Мелко трясло от пережитого ужаса, холода и очередной истерики. – Вот зачем упырям выращивать огурцы?..»

И тут же его бурно вырвало водкой вперемешку с желчью.

Сабина спала. К утру багровая полоса на шее исчезла, так что Володе удалось избежать ее расспросов. А посреди бестолково мечущихся мыслей наконец оформился план. Осталось только на него решиться.

На то, чтобы отважиться послать к черту всю свою нынешнюю жизнь, у Володи ушла целая весна. Тревожная, сумбурная весна девяносто первого. То Володе казалось, что его существование под крылом Воронцовых, в сущности, вполне терпимо и даже неплохо в тени надвигающегося краха государства. То вместе с очередным приступом голода автоматной очередью прошивало понимание, что подвал с безвольными жертвами – это ведь навсегда. Кровавая изнанка, намертво вшитая в его будни.

За весну он убил трех человек. Третьего очень старался оставить в живых и хотя бы так успокоить совесть. Крови все равно было очень много, она текла по