Самая страшная книга. Пепельная тетрадь - Оксана Ветловская

– Ты-ы?.. – выдохнула она, пятясь.

– Прости, – промычал Володя сквозь ладони так, будто его сейчас вырвет смесью стыда и ужаса.

– Ивашин, да какого рожна тебе тут…

Володя не дослушал. Развернулся и рванул прочь из переулка, все так же приседая и пригибаясь, будто ему стреляли в спину. «Увидеть в последний раз». Ну и что, увидел, идиотина? Следовало догадаться: Наташка не исключение, она теперь такая же добыча, такой же мешок с кровью, как и все остальные люди.

Этот случай подстегнул Володю: надо спешить. С теми немногими, кто ему по-настоящему дорог, он так или иначе попрощался – глупо, неуклюже, но как уж вышло. Пора было убираться. В один из обеденных перерывов Володя купил билет до Соликамска – именно это место он в конце концов выбрал для своей добровольной ссылки. А тем временем Сабина начала о чем-то догадываться. По-девчоночьи дулась, демонстративно не отвечала на мелкие житейские вопросы, какие задавал Володя, пока что прикованный к ней совместным бытом. Вообще, Володя старался позже ложиться, раньше вставать, не пересекаться с Сабиной в те моменты, когда от него потребуют исполнения супружеского долга. И однажды вечером Сабина спросила как бы между прочим, обращаясь не к Володе, а к стене в цветочных виньетках, испятнанной золотисто-багряной кровью витражей, сиявших в гостиной на закате:

– Влад, ты меня больше не любишь?

Володя тупо уставился на ту же стену. В сквозистой тишине, полной всплеска листвы и стрижиных вскриков, так и тянуло сказать наконец Сабине что-то предельно честное («Да я тебя никогда и не любил, тьфу, в гробу я вас всех видал, упырей чертовых»), но Володе не хотелось оказаться еще большей мразью, чем он есть – и чем станет, когда бросит уже вторую женщину, которая любит его, пусть даже эта женщина – кровососущая тварь. Просто тихо исчезнуть, и все. Вот лучшее, что он может сделать – для себя и для других.

– Ты ведь не к матери ходишь в обед или когда берешь отгулы, – продолжала тем временем Сабина.

– Да что вы все за мной постоянно шпионите! – не выдержал все-таки Володя. – Ты, твой отец, ваш шофер! Отвозите на работу, увозите с работы! Шагу без вас не могу ступить! У меня своя жизнь-то есть, в самом деле? Могу я просто по городу прогуляться? Думаешь, я любовницу завел, ага, с такими-то ножами в пасти какие любовницы? Мне вашего этого человекохранилища, знаешь, вот так… – Володя провел ребром ладони себе по горлу и умолк, заметив, как Сабина смотрит на него – как в ту первую брачную ночь – почти испуганно. Но голос ее был по-хозяйски спокоен.

– Вот именно потому и присматриваем за тобой. Твоя психика пока нестабильна. Все наладится со временем.

Володя помолчал.

– Слушай… а тебе было когда-нибудь… ну… жаль тех, из кого ты пила кровь? Только не надо мне сейчас про животных, которых едят люди.

– Почему не надо? – с искренним недоумением спросила Сабина.

– Потому что только рыбки гурами жрут своих.

– Люди – другой вид для нас. И если уж на то пошло, именно люди пожирают представителей своего вида. Не буквально, и что с того? Не мы придумали войны, Влад. Не мы придумали концлагеря. Мы просто живем и следуем своей природе.

– Но это же люди…

– И что? Влад, ты ведь знаешь, многие люди гораздо хуже животных.

Володя почувствовал страшную внутреннюю усталость. Бесконечное бессилие. Он мог сколько угодно раз назвать прозвучавшие слова «дешевой демагогией», но у него ничегошеньки не было за душой, чтобы возразить. Он не раз удивлялся, как утонченная Сабина может делиться впечатлениями от прозы эмигрантского писателя Набокова, а затем идти пить кровь из живого человека. И вот сейчас Володя понял, во всю глубину и ширь окончательного осознания: да запросто. Подобно тому, как весьма образованный комендант какого-нибудь Освенцима сначала лично стрелял в лагерников, а затем тетешкал своего ребенка, слушал скрипичную музыку и поливал розы в саду. «В нас слишком много человеческого…»

– Ты меня не любишь, Влад?

Володя снова уставился в стену, где отблески витража затухали вместе с солнечными лучами.

– Пожалуйста, давай не сейчас, – малодушно выдавил он.

– Хорошо, – ровно произнесла Сабина и вышла из гостиной.

Володя перебрался на веранду, где просидел до темноты. Поезд на Соликамск отправится через три дня. Еще немного потерпеть. (А что дальше останется в жизни – только терпеть все свое постылое существование?..)

Плотные августовские сумерки наплывали со стороны леса, зелень выдыхала прохладу, стрекотали ночные кузнечики. Володя по-прежнему не уходил с веранды. В полутьме он мог отчетливо видеть каждый лист, слегка вздрагивающий от движения воздуха. Он поймал себя на неведомом ранее чувстве: сумерки его успокаивали. Скрадывали неизбывную тревогу, замедляли суету мыслей до тех пор, пока не оставалось лишь чистое самоощущение, бескрайнее, как звездное небо над спящими дачами. Неспешное. Вечное. «Пусть всегда буду я». Не ради ли этого самоощущения живут такие, как Воронцовы? Быть может, если просидеть в полумраке достаточно долго, в бездумном, безоценочном созерцании, то люди предстанут не более чем полными алого сока плодами на ветвях гигантского древа – человечества? Древа, за которым такие, как Воронцовы, ухаживают в своей манере, пестуя науку и сохраняя культурные достижения…

В тишину вгрызся шум автомобильного двигателя и шелест колес по гравию. Машина остановилась напротив воронцовской дачи: хлопанье дверей, голоса. Володя замер за стеной густо разросшегося девичьего винограда, увившего веранду. Сквозь щель между многослойной листвой, будто сквозь бойницу, он видел, как по дорожке от распахнутой калитки, от уазика, видневшегося в проеме, повели группу людей. У всех были завязаны глаза и рот, у всех были скованы руки за спиной. Конвоировали пленников Воронцов, брат Сабины Роберт и местный «врач», тот, что осматривал Володю во время «обращения». «Будто фашисты», – сказал бы дед.

Володя постарался даже не дышать, но его все равно заметили.

– Влад, иди сюда, – позвал Роберт. – Хватит там отсиживаться. Тут и твоя пища. Помогай давай.

Володя послушно вышел в сад, не представляя, чего, собственно, от него хотят. С десяток людей поднимался по дорожке покорно, будто скот. У всех на шеях виднелись небольшие свежие раны – следы зубов. Уже надкушенные, уже отравленные. Люди – лишь кровавые плоды. Из-за повязки на глазах они сбивались с пути или спотыкались, но конвой в лице Воронцовых и «доктора» всякий раз возвращал их обратно и не позволял упасть, а еще подгонял тычками в спину. Вокруг высились густые, старые кусты сирени,