Самая страшная книга. Пепельная тетрадь - Оксана Ветловская

рукам, когда Володя пытался наложить что-то вроде жгута на шею умирающего. Именно в тот раз в подвал спустилась Сабина, поглядела на Володины старания, как смотрят на глупые игры детей, и обронила: «Не трать время». Сначала Володя подумал, что хочет отвесить ей оплеуху, но оплеухи следовало отвешивать только самому себе. И вот именно тогда он окончательно понял, что просто не хочет больше видеть Сабину – никогда, – как и всех Воронцовых. И еще – он не хочет больше проектировать двигатели для космических ракет – никогда, – потому что никакая мечта не стоит этого треклятого подвала.

И с лета Володя начал готовиться. Отчаянно надеялся, что никто из Воронцовых с их памятью о будущем не узнает о том, как он собирается поступить, – впрочем, по опыту он уже знал, что этот вид разумных существ все-таки не настолько всемогущ, чтобы прозревать будущее собственное или своих близких.

Возможностей у него было немного – лишь редкие обеденные перерывы, когда он решался соврать Сабине, будто пошел прогуляться или навестить родных. Для начала Володя собрал все свои накопления. Меньшую часть денег оставил на билет до какой-нибудь глухомани с колониями и поселениями – теперь он при малейшей возможности выяснял, какая точка на карте означает наибольшую концентрацию преступников (убийц, таких же, как он сам). На бо́льшую часть денег понемногу, осторожничая, по очереди обходя несколько ювелирных магазинов в городе, накупил золотых украшений и все это однажды, уже в конце июля, отнес матери, всплеснувшей руками от такого подарка.

– Спрячь куда-нибудь в надежное место. Будешь продавать потихоньку, когда станет совсем нечего есть, – наставлял Володя мать, смотревшую на него с жалобным недоумением.

– Какое «нечего есть», Володенька, о чем ты?

– Просто возьми и спрячь, потом поймешь.

К счастью, мать ничего не стала у него выпытывать, пошла прятать золото в сервант, в бумажный пакет от гречки. Пустые полки продуктовых магазинов уже наводили на нее страх, а дальше могло случиться что угодно.

– Мама.

– Что, Володенька? – Мать обернулась: совсем низенькая, по-старчески согбенная. Заботы об угасавшей бабушке да о безумном деде кренили ее к земле.

– Прости меня, пожалуйста. И если однажды встретишь Наташку… передай ей…

(я, мудак, по-прежнему люблю ее)

– …я ужасно виноват.

Мать молча уставилась на него невыносимо блестящими глазами. В соседней комнате загремел чем-то проснувшийся дед, и Володя поспешил уйти, бросив напоследок: «Пока, мам», – хотя жестокий голос внутри твердил без остановки, что, возможно, он пришел в родной дом в последний раз.

Это же ощущение – я больше сюда не вернусь – одним невыносимо жарким августовским днем погнало его к заводу, в конструкторском бюро которого работала Наташка. Просто увидеть ее. В последний раз. Перед тем как изъять себя из социума, потому что ходить по знакомым улицам, смотреть людям в глаза не было никаких сил человеческих – и нечеловеческих тоже.

После обеда Володя написал заявление на отгул, сел в автобус и полчаса жадно ел взглядом потные шеи пассажиров. За лето он убил еще двух людей – двух подвальных узников – и с тех пор крепился изо всех сил, не поддаваясь своей проклятущей новой природе. Вышел на две остановки раньше – ему все чудилось, будто любое скопление людей, как единый организм, выталкивает его из себя: от него инстинктивно отодвигались, его взгляд явно пугал детей. Чтобы срезать путь, пошел не к мосту через железную дорогу, а прямиком через рельсы.

И кстати – вот же шанс все прекратить. Всю эту дурную кровавую бесконечность. Володя остановился между двух блестевших на солнце стальных полос, сходившихся к горизонту. От деревянных шпал терпко пахло креозотом – каникулами, путешествиями, будя ностальгию по детским поездкам к Черному морю. Среди щебня сияли миниатюрные солнца сорных цветов, похожих на мелкие одуванчики, приходящие им на смену во второй половине лета – «кульбаба», выскочило вдруг в голове название растения. Дурацкое слово. Вдалеке в дрожащем мареве показался тепловоз. Протяжный гудок. Все тело напряглось, но Володя заставил себя сесть на рельс, нагретый шальным зноем, такой горячий даже сквозь ткань брюк. Тепловоз продолжал гудеть. Сначала Володя смотрел на приближающуюся смертоносную махину, затем закрыл глаза. Его колотило от ужаса. Обеими руками он вцепился в рельс, обжигая ладони.

Все произошло стремительно. Он уже почувствовал теплую волну воздуха, что тепловоз толкал перед собой, когда его тело взметнулось, будто тугая пружина, выпущенная из сжатых ладоней. Прыжок был длинным, высоким, нечеловеческим. Мышцы словно управлялись неким отдельным сознанием, способным на виртуозно-точные расчеты. Володя приземлился на насыпь, сгруппировавшись, и упал набок. Горячий ветер трепал одежду: поезд несся мимо. Перед носом кивали головами желтые цветы. Не смог. Не смог.

Его вечное тело категорически не желало умирать. Оно теперь, оказывается, умело себя спасать с той же треклятой настойчивостью, с какой требовало еды. Крови.

…В тени бетонного забора неподалеку от проходных Володя сел на лавочку, так, чтобы его не было видно из-за тумбы с объявлениями, и принялся ждать. В пять заводские проходные начали извергать потоки народу. Наташкину копну рыжих кудрей было видно издалека. До общежития недалеко: Наташка ходила пешком. Подождав немного, Володя двинулся следом. С каждый шагом его все крепче душили воображаемые воспоминания – все те, что могли быть у него к этому дню. Свадьба с Наташкой – простецкая и безвкусная, шумная и бестолковая, но до одури счастливая: с выкупом невесты, с куклой на капоте, с составленными в гостиной столами, с танцами до утра. Двое детей, мальчик и девочка. Старший уже ходил бы в детсад. Да, им пришлось бы сложно – вероятно, чудовищно сложно в наступившем десятилетии. Да, всего-то лет через пятнадцать-двадцать они начали бы стареть. Но вместе. До последних дней – вместе.

Вот и переулок, ведущий к общежитию. Задумавшись, Володя чуть было не налетел на столб, а затем вдруг Наташка оказалась всего в нескольких шагах от него. Такой знакомый огонь кудрей. Такая незнакомо-сутулая спина. И запах – теперь Володя чувствовал его даже на расстоянии – молочный, медовый и коричный, влекущий нестерпимо. Белая кожа в веснушках как глазурь на лакомстве, а под ней – четыре литра молодой здоровой крови. Можно выпить за раз. Надрез зубами там, где бьется жилка на горле, – и вся теплота чужой конечной жизни волной растечется по нёбу, растворяясь в бесконечности его существования.

В переулке никого не было. Инстинкты уже бросили Володю вперед, когда он присел, изо всех сил сдерживая себя, и обеими ладонями зажал свою мерзкую пасть кровопийцы. Едва не ткнулся лбом в Наташкино плечо.