Самая страшная книга. Пепельная тетрадь - Оксана Ветловская

что стеной огораживали дачу от любопытных глаз, однако Володе впервые пришло в голову, что соседи никуда не донесли бы, даже если бы их увидели. Потому что все жители этой части дачного поселка, такой тихой и благочинной, скорее всего такие же, как Воронцовы.

Среди молодых мужчин, пленников, затесалась одна девушка. Неформалка: порванные сетчатые колготки, криво обрезанная в мини и кое-как подшитая юбка, косуха с чужого плеча, прическа-хвост с отчаянным начесом. Девушка то и дело останавливалась, мотала головой, а когда пленников подвели к злополучной постройке-тюрьме, девушка исхитрилась вытолкнуть тряпичный кляп изо рта и завопила с пронзительной отчетливостью громкоговорителя:

– Пустите! Мусора поганые! Чё я сделала!

Дачи отозвались тишиной. Никто не выглянул из соседних домов.

– Я просто домой ехала! Меня мама ждет! Куда вы меня?..

Роберт поймал ее и грубо запихнул ей в рот тряпку. Девушка мычала и пыталась лягаться. Воронцовы переглянулись с «врачом», тот тихо сказал:

– Нет, эта не годится.

Воронцов-старший кивнул, после чего все трое, включая «врача», дружно уставились на Володю. Остальные пленники без понукания встали на месте, будто у них кончился завод.

– Для чего не годится? – тупо спросил Володя, жалея, что не ушел в дом раньше, проклиная себя за то, что стал невольным свидетелем всей этой сцены – и что ничего, решительно ничего не мог с происходящим поделать.

– Для хранения, – скупо ответил «врач». – Ее мозг остается слишком активным.

«Это они заключение в том подвале хранением называют», – дошло до Володи. В хранилище для плодов. Плоды сезонны, мимолетны; дерево (то есть человечество) не умирает, если с него сорвать несколько плодов, все равно те опадут сами, как придет их срок. И пока Володя прокручивал все это в голове – новые, страшные для него мысли, – Роберт вдруг усмехнулся и толкнул девушку к Володе:

– Пей. До дна.

– Т-то есть?

– Ты же тут вечно голодный. Терпишь до последнего.

– Роберт, прекрати, – поморщился Воронцов. – У него не так много времени прошло с обращения.

– Но и не так мало. – Роберт смотрел Володе в глаза. – Пей.

– Может… ее просто отпустить? – пробормотал Володя, не зная, куда деваться. – Раз она не подходит? Вы же сами говорили про амнезию…

Воронцов нахмурился, «врач» хмыкнул:

– Не всегда стоит на нее рассчитывать.

Роберт не сводил с Володи колючего, как булавка, взгляда.

– Неужели Сабинка и впрямь выбрала такого слюнтяя? Недаром ты все около нашего полоумного деда околачиваешься.

– Роберт, хватит, – рассердился Воронцов.

Тот зубасто улыбнулся:

– Голодай дальше, Влад, – и привлек девушку к себе. Та силилась его оттолкнуть. Впервые Володя вот так, совсем вблизи, детально увидел, как кровопийство происходит у другого. Было в этом что-то постыдно-интимное, будто в чужом половом акте. Челюсть Роберта распахнулась так, что подбородок уперся в ключицы; синевато-белые в сумерках зубы блестели от ядовитой упыриной слюны. Казалось, в его рот запросто мог поместиться футбольный мяч. Роберт склонился над брыкающейся девушкой, зубы его сомкнулись с отчетливо слышным хрустом. Девушка дернулась и затихла. Роберт издал такой звук, какой издает человек, впившись в сочный помидор и всасывая обильно текущий сок. Володю замутило. Одна его часть – еще живая человеческая – изнемогала от отвращения, от нестерпимого, прямо-таки на телесном уровне, отторжения происходящего, другая часть – уже набравшаяся сил упыриная – изнемогала от голода. И всё вместе пустило по нервам такое напряжение, что они готовы были перегореть, будто старая проводка. Кровавое хлюпанье и чавканье звучали у Володи в ушах, даже когда все закончилось.

– Слюнтяй, – повторил Роберт, оторвавшись от жертвы и вглядываясь ему в лицо.

– Однажды ты должен будешь сам добывать пищу, Влад, – строго сказал Воронцов. – Соберись наконец. Сколько можно разводить сантименты?

Девушка-неформалка, отброшенная Робертом, мертвая, лежала у их ног. Высосанный плод. «Врач» открыл сарай – хранилище – и принялся по одному заводить туда прочих пленников, тихих, покорных, скованных упыриным ядом в их крови сильнее, чем наручниками.

Воронцовы уехали, «врач» вместе с ними. Володя пошел в спальню, как никогда полно чувствуя себя живым мертвецом – разлагающимся, смердящим. Да, от его кожи теперь не пахло ничем, кроме мыла. Даже пот практически не пах. И все же от него вовсю смердело мертвечиной. Он был кем угодно, но не человеческим существом.

Часов до трех он пялился в потолок. Если решаться – то прямо сейчас. Володе припомнился сердитый взгляд Воронцова, явно издевательский – Роберта. Обиженный и осуждающий – Сабины. Медлить нельзя, они уже о чем-то догадываются. Оставшиеся три дня до поезда можно будет перекантоваться где-нибудь поблизости от вокзала. Лишь бы не начали искать…

Володя осторожно поднялся с кровати, в очередной раз невольно отметив, насколько быстры и невесомы его теперешние движения. На Сабину оглянулся только затем, чтобы убедиться: она крепко спит. Ему нечего было сказать на прощание этой девчонке, без зазрения совести пьющей человеческую кровь. Никаких записок. Даже «Ты не того выбрала» – и то было лишним. В конце концов, свой путь он выбрал сам. Пусть и не знал тогда, к чему это приведет.

Вот только кольцо. Узкая золотая полоска на безымянном пальце, знак того, что Володя теперь не вполне себе принадлежит. Что он теперь в ответе – за семью, за жену и, возможно, в гипотетическом будущем, за ребенка… нет, за упыренка, с хлюпаньем тянущего из раны человеческую кровь. Володю передернуло. Ни за что, к черту! Он решительно снял с пальца кольцо и тихонько положил на тумбочку рядом с кроватью. И больше уже не оборачивался.

Ключи от сарая и от задней калитки Воронцовы хранили здесь, на даче, но в запертом шкафу. К счастью, ключи от шкафа тоже были в доме – Володя за месяцы наблюдений за бытом упыриного семейства выяснил, где расположен тайник с ключами. Главное – делать все очень тихо.

Володя оделся так, словно собирался на работу: костюм, галстук, когда-то щегольские, а теперь изрядно разношенные ботинки – те самые, купленные на свадьбу. С собой прихватил только пальто, деньги, паспорт, билет на поезд да на всякий случай ключи от дома – от настоящего дома, где жили мать, бабушка и дед. И, разумеется, ключи от человекохранилища. Глубокая, уже прохладная, настоянная на травах августовская ночь встретила его нежным пиканьем какой-то птицы и шелковым светом полной луны. Каждый шаг к сараю давался тяжелее предыдущего, словно склон горы становился круче, неприступнее. Как же трудно, оказывается, рвать привычную жизнь, пусть она нечеловечески невыносима…

Володя открыл первую дверь. Оглянулся на дачный дом: темно и тихо. Отпер вторую. Спустился по лестнице и отпер третью.