Самая страшная книга. Пепельная тетрадь - Оксана Ветловская

Побродив по дворам, пока, к счастью, почти безлюдным, Володя увидел бельевые веревки, растянутые между деревьями напротив окон квартиры на первом этаже – люди, переселявшиеся из частного сектора в многоэтажки, не спешили избавляться от привычки сушить выстиранное на улице. Из подъезда очень кстати вышла толстая женщина с тазом, полным всякого тряпья, и ожерельем из прищепок на шее. Володя наблюдал за ней из-за кустов. Полотенца, майки, семейные трусы оглушающих расцветок. Рубашки. Штаны-трико. Отлично. Володя выждал, пока толстуха все развесит и скроется за дверью, а затем, озираясь, вороватой походкой двинулся к белью. Подождал, пока поодаль пройдет девочка, выгуливающая старенькую колли с седой мордой. Собака неубедительно гавкнула в сторону Володи, но в общем отнеслась к нему равнодушно.

Ну вот, вроде никого вокруг. Володя сдернул трико, рубашку, какое-то белье, бросая на землю тугие прищепки. И тут из подъезда вновь показалась хозяйственная толстуха. Она отшвырнула таз с простынями и заорала громче тепловозного гудка:

– Сто-о-ой! Куда, изверг! Штаны! Штаны отдай!..

Володя уже бежал прочь с добычей. Остановился только за несколько кварталов от места преступления, в гаражном поселке, чтобы переодеться на пустыре за гаражами, а свою одежду спрятать глубоко в репейных зарослях. «Изверг». Подумал бы когда-нибудь талантливый инженер-конструктор Володя Ивашин, что ему придется воровать трико, майку и трусы? А подумал бы, что придется пить человеческую кровь?.. Под весом переложенных в карман ключей штаны спадали вместе с семейниками, пришлось потуже затянуть резинки на поясе. Володя проверил бумажник, паспорт (покоробился под дождем), билет на поезд (превратился в комок мятой влажной бумаги). Солнце уже стояло довольно высоко, быстро высушивая чужую выстиранную одежду. Так какое же сегодня число?

Володя вышел из-за гаражей – дальний оказался распахнут, там бормотало радио, торчали ноги автолюбителя из-под «Лады-Жигули». Спросить, что ли, у него?.. И тут из приемника раздались позывные Первой программы Всесоюзного радио и сухой голос объявил: «Указ вице-президента СССР. В связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачевым Михаилом Сергеевичем своих обязанностей Президента СССР на основании статьи 127/7 Конституции СССР вступил в исполнение обязанностей Президента СССР с 19 августа 1991 года. Вице-президент СССР Янаев. 18 августа 1991 года».

Восемнадцатое августа, с ужасом подумал Володя. Поезд уехал вчера. Значит, в могильнике пришлось просидеть три дня… с ума сойти; Володя никак не мог привыкнуть к тому, что его восприятие времени все больше размывается. Ищут ли его Воронцовы? А может, плюнули уже? Но надежда на это была очень слабой. Купить новый билет, решил Володя. Уйти в тайгу, в тундру, просто исчезнуть. Пока в стране не начался совершеннейший хаос. Но сначала все-таки заглянуть домой, просто убедиться, что там всё в порядке, – и заодно узнать, приходили ли Воронцовы, допытывались ли о его местонахождении.

– Слыхал, чего творится? – Автолюбитель вылез из-под машины и сделал радио погромче. Ему не терпелось обсудить происходящее, пусть даже со случайным прохожим. – Ну всё, свалили Горбатого, теперь и страну совсем развалят… Ты чего, парень, бледный такой? Плохо, что ли?

– Мне давно плохо, – честно ответил Володя и поскорее пошел прочь, пока его инстинкт кровопийцы не сосредоточился на этом несчастном мужике, который и без того наверняка сопьется от безнадеги в ближайшее десятилетие.

Родной двор встретил его пустотой и тишиной: не играли дети в песочнице, не судачили старухи по лавкам. Может, было еще слишком рано. Из приоткрытых окон доносились обрывки правительственного обращения – оно с самого утра звучало по всем программам радио и телевидения. И от бесстрастного голоса диктора, от того, что изо всех окон было слышно одно и то же, из-за безлюдного двора – казалось, будто случилось нечто куда серьезнее, нежели какие-то перестановки в правительстве, нечто даже страшное. Например – будто началась война.

Однажды дед, еще не шагнувший во мглу маразма, рассказывал: день, когда объявили войну по радио, был самым страшным днем в его жизни. «Страшнее, чем когда тебя позвали на фронт?» – спросил тогда восьмилетний Володя. «Гораздо страшнее», – ответил дед с эхом давнего ужаса в голосе. Войдя в гулкий, прохладный и тоже совершенно безлюдный подъезд, Володя почему-то вспомнил именно эти дедовы слова. И еще подумал – лишь бы с дедом сейчас не встретиться. Хоть бы тот спал, чтобы можно было спокойно поговорить с матерью да обнять уже совсем слабую, хрупкую бабушку…

И тут ощущение свершившейся катастрофы коснулось Володи, будто гниющая рука мертвеца в пещере-могильнике. Дверь в его квартиру была приоткрыта. Это было немыслимо: мать никогда не забывала запирать дверь, а маразматик-дед, помешанный на теме воровства, проверял замки по десять раз на дню. Значит, что-то случилось. И нечеловечески тонкое обоняние Володи уже подсказывало ему: случилось ужасное. Непоправимое. Пахнущее свежей – впрочем, уже несколько застоявшейся – кровью.

Не чувствуя собственных ног, Володя вошел в прихожую. Новые инстинкты, уже прижившиеся в сознании, заставили его двигаться совершенно бесшумно – ни одна доска рассохшегося паркета не скрипнула под его весом. И когда он, едва дыша сквозь изморозь ужаса, хотел было заглянуть в гостиную, послышался звук шагов: из кухни показалась мать. Володя едва не сел на пол от слабости немыслимого облегчения, но тут же вновь застыл, с болью напряжения в каждом нерве. Мать на него смотрела, но будто не видела его. И передвигалась валко и бесцельно, как заводная кукла, от стены к стене. На ее шее виднелись свежие следы упыриного укуса. Упыриный яд тек по ее жилам, лишая воли, отравляя мозг. «У пожилых первый же укус вызывает необратимые нарушения в психической деятельности», – вспомнились слова Воронцова.

Безнадежность и ярость. Чувств такой силы Володя прежде не испытывал никогда. Безнадежность и ярость потекли по жилам как расплавленная сталь, выжигая все на своем пути. Прежде всего Володя все-таки запер дверь на замок. Шагнул в гостиную и увидел бабушку, обмякшую в углу пропитанной кровью кушетки, будто разодранная плюшевая игрушка. Затем увидел и деда, лежавшего у порога своей комнаты. Голова его была проломлена тяжелым мраморным пресс-папье с ленинским профилем, что валялось тут же. Среди редких стариковских волос зияла багрово-черная дыра. На паркете виднелись подсыхающие кровавые ошметки, в которых Володя не сразу опознал мозг.

Безнадежность и ярость искали выхода, как лава ищет путь к поверхности земли.

– Представь, дряхлый маразматик слишком много знал о нас. – От полузадернутой плотной портьеры в дедовой комнате отделилась гибкая тень, что ступала так же бесшумно, как Володя, и так же не имела своего запаха. – А еще он пытался сопротивляться,