Искусственные ужасы - Борис Хантаев

После этого он больше её не видел, даже не пытался связаться или прийти поговорить. Сначала было стыдно, а потом он получил роль в театре. Конечно, Адольф понимал, что в постановку его позвали отчасти благодаря тому, что у него начались отношения с Луизой Хайдрих – дочерью директора. Правда, те длились недолго, через месяц они расстались, а через полгода Луиза стала женой Хартмана Кляйна. Уже тогда он подавал большие надежды, поэтому неудивительно, что через несколько лет Хартман стал главной театральной звездой Германии.

У Брауна же всё складывалось не так гладко. Временами ему казалось, что неудачи напрямую связаны с именем, и он взял себе псевдоним. Если бы не Густав, который предложил ему роль, кто знает, что бы с ним сейчас было. Потому что после расставания с Луизой ему приходилось едва ли не выбивать себе работу. Без наркотиков начиналась жуткая ломка, и деньги нужно было где-то брать, поэтому он играл далеко не те роли, которые ему нравились, в душе понимая, что способен на большее.

Все эти годы он редко вспоминал о матери, но сейчас ощутил, что нуждается в ней как никогда.

Припарковав мотоцикл, он слез и направился в сторону большого здания.

В музее стояла тишина. Он не видел мать уже больше десяти лет, но знал, что та не изменяла себе в многолетней привычке задерживаться в своём кабинете до поздней ночи. Он планировал застать её там, но, постучав и не получив ответа, приоткрыл дверь и, заглянув внутрь, обнаружил, что там никого. Мягко горела настольная лампа, освещая аккуратно сложенные листы бумаги и частички пыли, застывшие в воздухе. На краю стола лежали какие-то книги. Нос уловил тонкий, но ощутимый шлейф розового масла, знакомый с детства. По нему Адольф всегда узнавал о возвращении матери домой. И сейчас этот запах навевал приятные воспоминания, как и само это место.

В детстве мать часто брала его в музей, который уже не одно поколение принадлежал их семье. Раньше всем заправляла его бабушка, но после её смерти это место, как и должность хранителя, перешли к матери. Странно, но в памяти ещё были свежи воспоминания о тех днях, когда он мог часами сидеть в этом кабинете с какой-нибудь книжкой и ждать, пока Сильвия освободится. Он любил, когда мама возвращалась и во время обеденного перерыва они вместе шли в маленькое кафе, где ему всегда доставалась кружка горячего шоколада. Тогда мать много улыбалась, была к нему ласкова, а по вечерам, когда в музее оставались лишь они одни, так увлекательно рассказывала об экспонатах и картинах, что ему не хотелось уходить домой. А ещё она любила повторять, что, когда вырастет, он продолжит семейное дело. Адольф вырос. Утекло много воды, и отношения с матерью окончательно испортились. Но теперь, оказавшись снова в этом месте, он как будто вернулся в прошлое. Казалось, теперь-то всё будет иначе.

Он прикрыл дверь и отправился на поиски матери – знал, что она где-то неподалёку. Браун вошёл в первый выставочный зал, прогулялся по нему, минуя часть экспонатов. Звуки его шагов отдавались от стен гулким эхом, хоть он и старался двигаться бесшумно. Мать он нашёл во втором зале, просторном и подсвеченном прожекторами. Она стояла к нему спиной, но обернулась, услышав шаги. Она, как и всегда, была одета со вкусом: серое клетчатое платье, расклешённое книзу и затянутое чёрным поясом на талии, отлично подчёркивало фигуру, даже спустя годы не утратившую изящества. Когда-то тёмные волосы, собранные в аккуратную причёску, теперь отливали благородной сединой. На лице – лёгкий макияж: аккуратные стрелки, коралловая помада. В ушах – жемчужные серёжки, а на пальце – широкий перстень с крупным зелёным камнем. Его мать была действительно красивой женщиной в молодости и с возрастом, несмотря на морщины вокруг карих глаз, не растеряла обаяния.

– Ади?

Казалось, она искренне удивилась, увидев его.

– Мама…

Он шагнул к ней навстречу, но замер, когда она сказала:

– Зачем ты пришёл?

И в этом «зачем» он услышал не вопрос, а предостережение.

– Разве ты не рада видеть своего сына? – Адольф всё-таки подошёл к ней. Руки обхватили её за плечи, он прижал мать к себе и прошептал: – Мне не хватало тебя, мама.

Она не обняла его в ответ – застыла каменным изваянием, но не оттолкнула, видимо, будучи совершенно сбитой с толку. От её шеи и волос исходил тот самый нежный и тонкий аромат розового масла.

– Проявления нежности сейчас излишни, – наконец сказала она, когда он отстранился. – Что тебе нужно, Ади?

Он хотел сказать «твоя любовь», но с губ слетело совершенно другое:

– Может, присядем? И поговорим в спокойной обстановке.

Браун ощущал себя некомфортно. Не знал, как себя вести с собственной матерью. Прошло слишком много времени. Ему почему-то казалось, что достаточно будет просто прийти, и стена отчуждения рухнет сама. Мать заключит его в свои объятия, скажет, что ей тоже его не хватало. Она никогда не верила в него, но теперь, когда он играет главную роль в такой важной пьесе, не сможет отрицать очевидного. Не сможет не гордиться его достижениями. Только не теперь. Тогда почему же он всё ещё ощущает только равнодушие со стороны самого близкого и родного человека?

– Разве нам есть о чём говорить? – Взгляд оставался спокойным и твёрдым, как ледяная глыба.

– А разве нет? Послушай, мам… – начал Адольф, стоя напротив неё, но не успел договорить, так как она подняла руку, останавливая его.

– Я не знаю, зачем ты пришёл, но говори, что хотел, и уходи. Мне нужно подготовить всё к предстоящей выставке, поэтому, будь добр, не отнимай моё драгоценное время.

Казалось, сейчас она развернётся и снова займётся своими бесценными экспонатами, но мать продолжала стоять перед ним, явно теряя терпение. И неудивительно, учитывая поздний час.

– Ты ведь слышала, что я играю главную роль в предстоящей пьесе? – спросил Браун и, не дожидаясь положительного ответа, продолжил: – И не закончу, как ты мне пророчила, от передоза. Я знаю, ты не простила меня до сих пор за то, что я так глупо пустил на ветер свою жизнь. Но теперь всё совершенно иначе. Я изменился, мама. Твой Ади вернулся.

Он впервые за свою жизнь озвучил то, что лежало у него на душе. Без прикрас, как чувствовал. Он приехал сюда, чтобы помириться с матерью, и не уйдёт, пока этого не сделает.

– Невозможно сидеть на игле долгие годы и в одночасье прийти, покаяться и сделать вид, что ничего не было. – Её голос