Искусственные ужасы - Борис Хантаев

звучал категорично. – Ты опозорил нашу семью, опозорил меня! Ты убил всё святое, что в тебе было! А теперь ждёшь, что я тебя прощу? Нет, Ади, это так не работает. – Она замотала головой и с горечью добавила: – Ты как был жалким наркоманом, так им и остался. То, что ты получил главную роль, не твоя заслуга. Думаешь, я не знаю про Мегиддонский кинжал?

Он вздрогнул, как от хлёсткой пощёчины, побледнел.

– Откуда?.. – всё, что он смог выдавить, глядя на неё.

– Потому что только благодаря мне он попал к тебе в руки. Если бы не я, ты бы по-прежнему растрачивал свою жизнь впустую. Без кинжала ты никто! – подвела она черту. Он не видел в глазах матери поддержки и понимал, что уже не увидит. – Всего лишь жалкая посредственность, но ты и так это знаешь.

На этот раз её слова задели за живое. Всколыхнули внутри него что-то мощное и настолько болезненное, отчего руки сжались в кулаки так, что костяшки хрустнули. Бледное лицо побагровело. Адольф хотел сказать матери что-то резкое, но сдержался, сжав губы.

– Ты не должен обижаться на правду. Это мне должно быть обидно. – Она отошла от него и повернулась к одной из музейных витрин, под стеклянной крышкой которой лежали три ножа ручной работы. – А теперь позволь мне заняться делом.

– Нет, мама, ты не можешь просто так… – он чувствовал, как внутри его потряхивает от злости и обиды, – вот просто так говорить мне такое.

– Я твоя мать. Кто, если не я, скажет тебе правду? – не оборачиваясь, отозвалась она.

С минуту Браун прожигал взглядом её спину, до боли сжимая челюсти, а потом его взгляд зацепился за стоящую справа витрину-куб, где под стеклом на левитирующей магнитной подставке находился револьвер. Но не обычный; он подошёл ближе, чтобы рассмотреть. Ствол – то ли покрытый, то ли действительно отлитый полностью из белого золота, отделанный россыпью сияющих бриллиантов – переливался под светодиодной лампой. На рукоятке, украшенной тонкой художественной гравировкой, мерцали драгоценные камни. Рядом с оружием кругом располагались серебряные патроны.

– Завораживает, верно? – Он услышал за спиной воодушевлённый голос матери, а не твёрдый и холодный, как до этого. – Это произведение Сальери, австрийского художника-оружейника. Ему всего восемнадцать, и это его первая работа, но какая! Его мать геммолог[32], а отец – коллекционер старинного оружия. Неудивительно, что он решил совместить прекрасное с опасным.

Мать явно находилась в своей стихии. Она так хорошо разбиралась в искусстве, могла подметить детали, их красоту и тонкость. Адольфу снова показалось, что они вернулись в прошлое, где ему шесть, а перед ним открыт удивительный мир, но следующие слова рассеяли этот флёр, возвращая его в реальность.

– Он куда талантливее тебя, раз смог в таком возрасте сделать что-то поистине очаровательное. Создал то, что иначе как произведением искусства я не могу назвать.

Адольф уже был на пределе. Тонкие ноздри раздувались, а желваки вздулись. Он смотрел на револьвер, слыша, как бешено бьётся сердце. Брауна задевало, что мать так несправедлива к нему. Её восхищение чужим талантом болезненно ранило, заставляя злиться и сжимать кулаки с новой силой. Неосознанно ему захотелось причинить ей такую же боль, какую он испытывал сейчас.

Вряд ли Браун в полной мере отдавал себе отчёт в том, что сделал в следующий момент. Кулак встретился со стеклянной витриной. Секунда – и раздался треск бьющегося стекла. Ослепительная вспышка боли. Шум в ушах, учащённый пульс. Кровь, стекающая по тыльной стороне ладони. Голос матери на заднем фоне. Ему казалось, это длилось целую минуту, но на самом деле всё произошло очень быстро. В его руках оказался револьвер. Он откинул в сторону барабан, отыскал среди осколков один патрон, вставив его в камору, вернул барабан на место, взвёл курок и, резко развернувшись, направил оружие на мать.

– Ади, опусти револьвер, это тебе не игрушка. – Если в её глазах и промелькнул ужас, то он не заметил, но она инстинктивно отступила. Он и забыл, насколько порой непреклонна бывала его мать. – А сейчас верни экспонат на место, ты и так уже натворил дел. Убирайся!

В конце её голос всё-таки сорвался на крик, но Адольф даже не думал слушаться. Он не обращал внимания на пульсирующую боль в руке, на кровь, что капала на пол.

– Нет, мама. Я бы мог убить тебя с помощью кинжала, но не хочу, чтобы ты и дальше говорила мне «правду». Тем более мне нечего у тебя забирать. – Его голос звенел от злости, лицо матери же бледнело на глазах. Теперь он видел её настоящие эмоции. Страх, неверие, беспомощность. И ему это нравилось. – Ты всегда прекрасно разбиралась в искусстве, но не создала ничего сама. Ты такая же посредственность, так почему же, мама, тебя так расстраивает, что яблоко падает недалеко от ствола?[33] – Он зло усмехнулся. – Даже сделала всё ради того, чтобы у меня оказался Мегиддонский кинжал, и теперь тыкаешь мне этим?! Что, стыдно за меня?! Так больше не придётся стыдиться! Мёртвые не испытывают подобных чувств!

– Ты не посмеешь, – не отрывая взгляда, заявила она уже не так уверенно, и её губы задрожали.

– Сомневаешься? – Адольф прицелился в голову матери. Она стояла к нему совсем близко. Палец плавно нажал на спусковой крючок прежде, чем она успела что-то сказать. Раздался выстрел. Резкая отдача ударила в плечо, но пуля достигла своей цели – вошла в лоб. Потекла струйка крови, секунда – и мать рухнула на пол.

Он почувствовал, как его тут же отпустило. Вся злость рассеялась, и сейчас Браун не ощущал ничего, кроме облегчения. Только руку саднило от боли.

Какое-то время Адольф стоял и смотрел на безжизненное тело, чувствуя, как по щеке катится непрошеная слеза. Всё-таки он убил свою мать.

– Зачем ты всё испортила, мама? Зачем? – очень тихо проговорил он и убрал заляпанный кровью револьвер во внутренний карман кожаной куртки. Спрятал раненую руку в правый карман джинсов и вышел из выставочного зала.

Он, придурок, только сейчас понял, стоя возле раковины и подставив руку под струю холодной воды, что не следовало давать волю эмоциям. Но что он мог поделать? Она его спровоцировала. По крайней мере, Адольф знал, что мать умерла моментально.

Вода в раковине окрасилась в красный. Цвет боли, цвет гнева, цвет любви. Он выключил кран и посмотрел на руку: на костяшках указательного и среднего пальца виднелись глубокие порезы, после таких обычно остаются шрамы. Браун скинул куртку и снял майку. Несмотря на боль, он разорвал ткань на две части: