Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

– легко принять их за выдумки одиночки или бредящего. А потом я просто вспоминаю, что именно эти три слабости – движение, питание, совокупление – насквозь человеческие. Интересно, что я всегда возвращаюсь к первичному бульону, будь то во сне или наяву. Вся земная жизнь вышла из той кипящей бездны. Древнейшие организмы до сих пор обитают в тех глубинах. Одни прячутся в микробном субстрате, бессознательные, точно медузы; другие блуждают открыто и питаются всеми теми несчастными формами жизни, что попадаются им на пути. Некогда, согласно снам, я был одним из таких вот хищников. Вот только я не уверен, было ли это моей истинной, исконной формой жизни.

Честно говоря, я не размышляю об обстоятельствах своего бытия так часто, как можно было бы предположить. Спасибо моей физиологии, наверное. Бывают промежутки – месяц, год, столетия или дольше, – и я просто есть, не обремененный вопросами цели. Я ищу себе развлечения, упиваюсь комфортом, какой они мне дают. Океан – это просто океан, сигара – это просто сигара. Таково состояние, ведущее к цветению.

Блаженство очень быстротечно; это верно для любого, для всякой твари. За последний миллиард лет океаны пересыхали несколько раз – мертвая вода в глиняной миске. Но жизнь, эта непрошенная гостья, возвращалась всякий раз. Дремлющий мир дрожит, пробуждаясь, и начинает преображаться. Из студня выползают ящеры, бродя по зловонным трясинам – и пожирая друг друга, и умирая, и сменяясь кем-то еще. Раз за разом, раз за разом. И потом – неизбежный итог: небоскребы, атомные подлодки, орбитальные спутники и бродящие по планете, оплодотворяющие ее Homo sapiens. Бог проводит Рукой по Творению, оно меняет форму и процветает. Круговерть; воистину круговерть, и не из приятных, если ты проклят мозгом и жаждой знать, что тебе сулит космический сумрак.

А вот и я. Как в старой песне: чем больше все меняется, тем больше остаюсь я тем же.

Когда океаны гибли, я спал, а потом ленно выползал на золоченые берега, вглядываясь в незнакомые созвездия; но созерцание мое было дремотным и не приносило плодов. Когда гибли ящеры, я уходил в море и спал там, а позже облекался в плоть и мех теплокровных. Когда землю сковывало льдом и материки наползали друг на друга, провоцируя кошмарные последствия, я уходил в море – и пережидал мировой катаклизм. Позже я одевался в шкуры зверей, и высекал искру из кремня, чтобы добыть огонь, и вглядывался в звезды, и давал им имена на языке, коим больше не владею. Люди строили своих идолов, и я присоединялся к ним в их грязных празднествах, убаюканный пламенем и жареным мясом; ибо я был с ними един, даже если мысли, шевелившиеся в моем уме, казались странными и взывали к бытию в иной форме, темной и давно забытой. Я пронзал зверей копьем и спаривался, когда желание становилось неодолимым. Я ненавидел врагов и любил друзей, и носил обереги племени без нужды в притворстве. Я был человеком. И долгие периоды я был только им. Ночью я глядел на мерцающие огни в небе, и когда мне снились сны, до меня доходила точная суть правды. Какое-то время я избегал последствий своей природы. Время безбрежнее, чем может себе вообразить человек из крови и плоти. Спросите о том Бога; отступления важны.

Но…

Воспоминания, воспоминания… Они уносят меня в дальнюю даль, в пещеру в склоне знаменитой горной вершины Старого Света. Большинство людей жили в хижинах, лачугах или каменных крепостях. Лишь мудрецы выбирали пещеры, и я пошел навестить одного из них – монаха, почитаемого за свою мудрость и особенно за знание богов в их бесчисленных воплощениях. Я оставался с этим высохшим святым человеком целый цикл ущербной рябой луны. Мы пили горький чай; мы курили фимиам и читали рассыпающиеся фолианты, чьи страницы пестрели причудливыми изображениями богов и дьяволов. Этот труд не приносил мне воодушевления – я не мог быть кем-то из этого сонма; но старик не сомневался в том, что я отличаюсь от обычного человека в той же мере, в какой рыба отлична от камня. Он, мудрый монах, заметил это первым. Меня это не тревожило. В те дни ничто не могло сравниться с моей силой; велю, взмахну рукой – значит, так тому и бывать. Если я желал извлечь мысль из головы бредущего мимо сородича – я срывал ее, свежую, как сладкий плод с ветки. Если мне хотелось, чтобы шел утешительный дождь, – хляби небесные разверзались. Если я хотел плоти – плоть сама простиралась предо мной… если только мне не угодно было на нее поохотиться. Тогда плоть бросалась наутек и пряталась, или вставала, скаля зубы или выставляя вперед себя сталь, или испытывала мое терпение слезами, клятвами, мольбами. Но в итоге плоть становилась моей. То, что монах догадался о моей натуре, запрятанной так глубоко – как от себя самого, так и от мира в целом, – не встревожило меня. Тревожили меня вопросы. Вопросы, неотступно клюющие меня в самые мысли, мучающие наяву и в фантасмагориях сна. Назойливые вопросы.

Далекие отголоски эпох, предшествовавших зарождению жизни в первичных водах, живо представали пред моим взором. Образы, незваные гости, мелькали в сознании, оголяя суровую реальность моего бытия. Я видел пыль пурпурного оттенка, спиральные галактики, сияющие белизной, равнины из стекловидной породы, испещренные скоплениями башен, окруженные огненными кольцами. Температурные флуктуации колебались между точками кипения и замерзания. Атмосфера была наполнена сладким ароматом метана, наполнявшим мои грубые легкие. Восход солнца был настолько ослепителен, что мог бы испепелить глаза любому живому существу. Я осознавал, что за пределами всех этих явлений лежат и другие слои воспоминаний, недоступные человеческому разуму, который я носил, словно рабочий – свою спецодежду. Откровенность этих видений могла бы привести к помешательству, или к потере ориентиров, или к разрушению хрупкого равновесия моего интеллекта – он мог бы угаснуть, как свеча на ветру. Но память об этих видениях все же сохранялась – как вечная спираль, сотканная из химических элементов, формирующих геном, и ограниченная лишь пределами исчисления.

Я стараюсь не углубляться в размышления, особенно о том, что уже погребено. Вместо этого я предпочитаю сосредоточиться на циклах, правящих моим существованием. В моей жизни есть свои сезоны – весна, лето, осень и зима. Каждое изменение лишь укрепляет мою уверенность в том, что именно эти циклы поддерживают упорядоченность всего сущего. Очевидно, что я являюсь лишь частью чего-то грандиозного. Первым это осознал монах. Он рассказал притчу о том, как жрецы обращались к своим богам, как