Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

А вот и сарай. Огромный, сумрачный. Внутри – пыль, мрак, провисшие пологи старой шелковистой паутины, мышиная возня. Тяжелые запахи плесени, ржавчины, гнилой соломы бьют по обонянию. Я ковылял с грацией хромой вороны, но мистер Коннелл умудрялся держаться чуть позади. В сарае было холодно, поэтому его левая рука нырнула в карман – и задержалась там. О чем он только думал? Отчасти о том, что я слишком стар для убийцы. А вдруг… вдруг где-то в одном из мест, куда не проник методичный взгляд детектива, сидит, затаившись, сообщник? Мыслями Коннелл вернулся к дому – ко второму этажу, подвалу. Нет и нет. А вдруг он не все про меня раскопал, вдруг у меня есть живые родственники? Не самый подходящий момент, чтобы обнаружить такую ошибку!

Мистер Коннелл мыслил как животное – оленю не нужны лишние доказательства от навостренных ушей, влажных глаз и трепещущих ноздрей, чтобы оправдать беспокойство того, за кем часто охотятся. Животные понимают: жизнь – это смерть. Это не осознаваемый факт, а закон, впечатанный в каждую клетку. Мистер Коннелл мыслил как зверь – но, к несчастью, был пойман в электрохимический невод сознания, где любопытство ведет к соблазну, соблазн – к страху, а страх считается импульсом, который надо обуздать. Он вошел в сарай вопреки глухим предостережениям своего рептильного мозга. Любопытство само по себе никогда не убивало кошку – а вот человека…

Его неутомимые глаза быстро привыкли к темноте и остановились на чем-то, укрытом отрезом брезента цвета морской волны. Покров этот посерел от долгого пребывания здесь, в переувлажненном сумраке. Вещь под покровом была огромной – она вздымалась поверх отверстой пасти сеновала, почти касаясь вековой центральной балки, безмолвная в своей загадочности, но огромная и скованная той тяжелой силой, что притягивает прах к праху земному. Сердце мистера Коннелла забилось чаще, подстегнутое капелькой первобытной оторопи. Будучи человеком немногословным и прямолинейным, он спросил: что там, под этим брезентом?

Я обнажил десны; схватил узловатой рукой угол покрова. Одно движение – и загадочная завеса разойдется, являя мой портрет божества; изваяние, воплощающее форму Бога, величественную и несравненную. О, признаю, это было всего лишь бледное подобие Неназываемого; но осязаемое искусство в принципе несовершенно. Искусство – плод всех наших примитивных устремлений; овеществленный кем-то сигнал антенн, безотчетно реагирующих на контуры Первоначала, испытывающих изменчивую связь, что соединяет всех нас, и тоскующих по загадке эволюции. Искусство – попытка уразуметь смысл того, к чему приведут все эти перемены и преображения. Но, мог бы здесь добавить я, истинное искусство – это то, что элита и завистливые коллекционеры предпочитают держать в своих уединенных хранилищах за семью замками; скрытое от глаз толпы дикарей, ожидающее, чтобы им поделились с немногими избранными.

Брезентовый кокон, шелестя, сполз с Лика Творения. Я назвал покров коконом, чтобы подчеркнуть – вот она, линька гения, цветение моих сокровенных глубин. По полу вилась тень – моя; но для нее я – то же, что эфемерная бабочка для весомой куколки, породившей ее. И все же мне хотелось увидеть, чем это кончится!

Мистер Коннелл уставился на творение, рожденное из той тоски по истине, что льнет к корневищам моего разума. Он пошатнулся, словно застыв на краю пропасти. Перед ним предстали дрожащие очертания, неподвластные словам – может, лишь намекам, чувствам? – вытянутые, распростертые под немыслимыми углами: некая угловатая масса размытого и концентрированного субстрата, тусклая глина, добытая из древней, вековечной впадины, где дрябнут земные жилы и низвергаются гибельные воды. Изгибы скульптуры походили на застывшее в камне молочно-призрачное сияние звезд, помещенное в тайное святилище для поклонения; разбухшую плоть, вырванную из искаженной реальности по ту сторону кривого зеркала. Вглядеться пристально в этого идола значило почувствовать, как серое вещество содрогается в черепной коробке – и отвергает то, чем плотские чувства норовят накормить его.

Я не могу объяснить мое творение лучше – да и не должен художник защищать свою работу или разжевывать ее так, чтобы понял всякий встречный и поперечный с его грубой натурой. К тому же, я был не в себе, когда лепил это нечто из клейстера бессознательного императива. Словно ночной цветок, я цвел – и пределы человеческого восприятия сужались и связывались в жидкостях безымянных и нечистых. Воспоминания есть, но их ясность – это ясность любви к утробе, теплу и дрейфу в беспросветности; это фрагментарное счастье, быстро поглощаемое сутолокой бурлящего мира и забываемое.

Мистер Коннелл не высказался о моей работе прямо; да и о чем говорить? Он издал некий неясный горловой звук, тиская в кармане хладный металл – свое старое католическое распятие, – и с тем уповая на защиту от надвигающегося присутствия Зла. Заметьте, я сейчас отнюдь не позволяю себе насмехаться над существованием Зла. Это слово – простое имя для сложной идеи, идеи, далеко превосходящей скудную оснастку разумной жизни. Тут не до смеха. Что до моего детектива, мне хочется запомнить его таким – застывшим в гримасе агонии от мудрости, обретенной слишком поздно. Представьте это мгновение, когда бедное насекомое падает в кувшинчик непентеса; когда охотник из ледникового периода осознает, что заточен в ледяном лоне глетчера. Для мистера Коннелла все было кончено.

Я протянул руку, чтобы коснуться его сурового лица…

Картинка перед моими глазами дрогнула, замерцала так быстро, что я не мог разобрать точных подробностей того, что случилось с крупнотелым детективом. Достаточно сказать, что учиненное над ним было… непостижимо. И, полагаю, многие добавили бы, что участь его была ужасна. Не то чтобы я мог согласиться с их моральной оценкой. Я переживал муки цветения – это обычно сказывается на моих рассуждениях. Испытание изнурило меня; вот он, очередной знак.

Мистер Коннелл исчез, как и все те, кто был до него, но он оказался последним. После этого я покинул ферму и подался на север. Зима укутала мир. Пришло время летним тварям спать.

Я упоминаю этот случай лишь потому, что каждый раз происходит одно и то же, в том или ином варианте. Приходят поселяне с видами и факелами – и находят замок пустым: враг ускользнул назад в тени. Отполз в великий кокон для сна и обновления.

Во сне я плыву, как плавал когда-то, когда океаны были теплыми и пустыми. Вот он, я, парю внутри огромной мембраны, не обремененный и не испорченный связностью дум, ведомый лишь импульсами к движению, питанию и совокуплению. Эти воспоминания уже очень смутны