Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

Он представился государственным оценщиком недвижимости; здоровенный и с виду вполне добродушный детина. Он и впрямь был массивен – толстые грубые пальцы сжимали подтверждающие документы; пальцы, изуродованные годами армейской службы. Свою грузную тушу он облачил в мешковатый твидовый пиджак и невыносимого покроя брюки. Наряд делал его похожим на одного из тех мужиков, что таскаются по пляжам, опустив поверх глаз козырек от солнца, с металлоискателем в лапище. Под седеющей бородой этого типа сияла широкая улыбка. Улыбка эта пугала людей, и именно для этого он пользовался ею чаще всего. И еще он говорил медленно, тяжелым, гулким голосом, словно из чугунной бочки, – чтобы наводить еще больше страху. От него пахло одеколоном «3-в-1» и машинным маслом.

Я мог бы шепнуть ему, что одеколон – родом из шикарного изумрудного флакона; жена подарила его ему на день рождения, и флакон этот лежит сейчас в его дорожной сумке, и он прыскается им, будучи в разъездах, когда слишком спешит или банально с похмелья не в силах принять душ. А предпочитает он скотч, мой дюжий гость. Я мог бы упомянуть и все остальные примечательные предметы в той лакированной кожаной сумке – моток изоленты, кастет, вольтметр, полицейские наручники, диктофон, фотоаппарат, одноразовые латексные перчатки, отмычки, резак для ковров, фонарик, пустой пузырек из-под аспирина, зубную пасту, начатую упаковку антацида, геморроидальные свечи и потертую карту Вашингтона. Сумка лежала далеко, на переднем сиденье его арендованного седана, предусмотрительно припаркованного на извилистой грунтовой подъездной дорожке под раскидистой акацией. Он благоразумно решил сперва исследовать местность, а потом уже стучать в дверь. Запах масла густо исходил от смазанного, содержащегося в безупречной ухоженности револьвера тридцать восьмого калибра, припрятанного в левом кармане пиджака. Из этого пистолета не стреляли три с половиной года. Обычно на работе этот человек оружие не носил, но в моем случае решил подстраховаться. Ему пришло в голову, что я могу быть опасен.

Я мог бы рассказать ему все это – и подтвердить, что он прав в своих догадках, – но мне не хотелось. К тому же, несмотря на его габариты, выглядел он довольно шустрым, а я устал. Зима делает меня ленивым. Вгоняет в спячку.

Но…

Тук-тук! По облупившейся раме сетчатой двери. Он ударил не то чтобы с силой, но с несколько большим рвением, чем того требовал случай. В общем-то, излишнее рвение было свойственно всем его поступкам. Он усердствовал, ведя деликатные расследования; наезжая на несговорчивых свидетелей; заказывая креветки в ресторане «Ла Стейкхаус». Он был как буйвол, врезающийся лбом в самую гущу событий, захватывающий контроль и одним своим присутствием подавляющий всех и вся.

Я заставил его ждать дольше необходимого – ровно настолько, насколько его стук в дверь был призван задать тон и настроение, – но не слишком долго, потому что порой предвкушение перевешивает во мне тягу к изощренности. Я был стар, посему двигался медленно и обдуманно. Это ужасно печалило меня; я боялся, что он даже не уловит суть моей маленькой шутки.

Но…

Я подошел к двери, щурясь на ярком свету, разглядывая его сквозь сетку. Разумеется, я позволил подобающей дрожи просочиться в голос, когда осведомился о цели визита. Тут-то детина улыбнулся и прогудел целую тираду, состоящую из отборной лжи, про оценку земли и прочую ерунду. Я его не особо-то слушал, поглощенный наблюдением за его ртом, руками и тем, как странно вздымалась и опускалась его бочкообразная грудь под мятым костюмом.

Он назвал имя, что-то незамысловатое, этакое имя картотечного служащего или вроде того. Но на его удостоверении частного детектива штата Вашингтон значилось черным по белому: Мерфи Коннелл. Он был детективом одиннадцать лет; работает на себя, женат, двое детей – сын играет в футбол в Университете Вашингтона, дочь перевелась на Род-Айленд изучать графический дизайн. Хозяин ротвейлера по кличке Хеллер. Удостоверение частного детектива лежало в бумажнике, занимавшем внутренний карман скверного пиджака; бумажник был втиснут под древнюю пачку «Пэлл-Мэлл». К курению детина пристрастился еще во время службы на Филиппинах, но теперь тянулся к сигаретам редко. Держал их при себе, впрочем – стоило уехать из дома без пачки, как тяга набрасывалась на него с утроенной силой, верная, как докучливая псина. Он был не склонен к самоанализу, этот детина, однако его забавляла горькая мысль о том, что, хоть он и победил зависимость, ее мстительный призрак все равно его преследует.

Да, я вспомнил его звонок сегодня утром. Разумеется, он может побродить по участку, оценить все для дяди Сэма. Я пригласил его зайти, отдохнуть с дороги, пока я заварю чай – или, может, он не прочь пропустить стакан джина? Нет, пусть будет чай; чай – это чудесно. Чудесно? Меня позабавило, что такое слово могло сойти с его языка – все равно что из грузовика со щебнем высыпались бы зайчата и бабочки. Я заварил чай своими руками – узловатыми, как мертвое земляничное дерево, – решительно никуда не торопясь. Мистер Коннелл двигался тихо, но это не имело значения, ибо от моих ушей ничто не укроется. Я слушал, как он перебирает бумаги на журнальном столике – ничего важного там нет, мой большой друг, – и как он методично пролистывает книги и запыленный номер журнала «Нэшнл Джиогрэфик» на прогнувшейся полке (починить ее все никак не доходили руки). Его глаза были ужасно быстрыми, хотя и не в смысле, в котором обычно понимают это слово, – быстрыми, как прямая линия, безо всяких лишних движений, без колебаний, дотошными и методичными. Один внимательный взгляд – и готово.

Через несколько минут я вернулся с парой дымящихся кружек чая. Он уже бегло осмотрел сумрачную гостиную и теперь размышлял, как бы отвлечь меня, чтобы залезть наверх – или в подвал. Я знал, что нельзя поддаваться слишком легко – он все-таки был подозрительным типом, и если его чутье сработает слишком рано… Что ж, это лишило бы меня возможности насладиться нашим временем вместе. Рождество тогда было, да; Рождество – или некое его подобие, что богато на песенки, звездочки и детскую радость. Но суть не в самом Рождестве, не так ли? Трепетное предвкушение… неизвестность и тщетные догадки о содержимом пестрых коробок… вот где таится первейший и, осмелюсь сказать, истинный дух Рождества. Ибо сдирать обертку с подарков – отдельное удовольствие.

Но…

Мистер Коннелл уселся в огромное продавленное кресло с торчащими из сиденья пружинами. Это было единственное кресло в