Подруга лешего - Людмила Семенова

— Это кто же ко мне в гости пожаловал? — произнесла жуткая девица, переводя взгляд с одной на другую. Торфяная вода ручейками стекала с ее шевелюры и лица, по-своему красивого, но бледного и холодного. Только глаза горели азартным огоньком и словно гипнотизировали Милу — ей хотелось отвернуться, но она покорно смотрела и чувствовала, как ее покидают остатки силы. Волей-неволей Мила разглядела, что в волосы девушки вплетены стебельки и травинки, ее крепкие руки испещрены какими-то черными рисунками, а ногти необычайно длинные, острые и грубые. На шее у нее висел деревянный амулет с зеленым камнем вроде нефрита.

Мила разлепила губы и тихо сказала:

— Мы недалеко живем, в гостинице, решили погулять и заблудились. Вы не поможете нам найти дорогу назад?

— Ах в гостинице? Знаю, знаю, — усмехнулась девица. — Что же вас не предостерегли-то?

— О чем? Вы вообще кто такая? — выпалила Мила, почувствовав прилив злости.

— Лесовица я, — невозмутимо ответила та, — или болотница, так тоже сгодится. Хозяйка тутошняя, одним словом. А вас я сюда не звала, сами пожаловали! Ну… почти сами, но кто же станет разбираться?

Лесовица смачно лизнула губы, и у Милы продрал по коже мороз, зато Даша неожиданно оживилась, по-видимому приняв все это за какую-то новую игру.

— А лесовица — это подруга лешего, да? — спросила она, так что сводная сестра даже вздрогнула от ее звонкого голоска. Лесовица, по-видимому, тоже не ждала такой дерзости и огрызнулась:

— Пока я сама себе подруга! А ты не лезь, когда старшие говорят.

Даша сначала обиженно надула губы, призадумалась и торжествующе выдала:

— А, я вспомнила! Ты кикимора!

— Чего? Сама ты кикимора! — прошипела девица. — Разговорилась тут, даром что от сиськи материной только оторвали! Лучше няньку свою успокой, пока она портки вконец не намочила.

— А чего ты грубишь? — снова надулась Даша. А Мила еще больше разозлилась — и за «няньку», и за то, что лесовица сказала правду: ей, в отличие от несмышленой девчонки, действительно было страшно и тоскливо. Только больше всего пугал гнев старших и собственная бестолковость, а зловещая трясина с ее хтонической хозяйкой казалась едва ли не избавлением. Та продолжала буравить Милу зелеными глазами, отчего тело наливалось тяжестью, мысли путались, накатывал милосердный, убаюкивающий дурман. «Только что она сделает с Дашкой, если я отключусь?» — вдруг мелькнуло в голове.

Сжав кулаки, Мила с трудом произнесла:

— Слушай… кем бы ты ни была, какие у тебя на нас планы?

— А вам зачем это знать? — удивилась лесовица. — Хотя… Вижу, это не в меру болтливое дитя тебе досаждает, не так ли, дева? Мы можем договориться — я отпущу тебя, а дитя ты оставишь мне, как и желала, и близкие ничего с тебя не спросят! Да и какой спрос? Разве они не должны радоваться, что хоть одна дочь уцелела, холить ее и лелеять?

Чуть помедлив, она спросила:

— Или ты им… не совсем дочь?

— Наполовину, — зачем-то призналась Мила, и лесовица удовлетворенно хмыкнула. Она протянула к Даше когтистую руку — назвать это ногтями Мила уже не могла при всем желании, — и тогда уже малышка задрожала, вцепилась в джинсы сводной сестры и разревелась.

— Мила, не отдавай меня! — всхлипнула она.

— Ты в самом деле меня отпустишь? И я найду обратную дорогу? — сказала Мила еле слышно, и лесовица с удовлетворением кивнула. Затем протянула ладонь, на которой лежал какой-то сухой темный предмет, и присмотревшись, девушка разглядела, что это был ломоть черного хлеба.

— Или ты не из тех, кто боится испачкать башмачки? — сказала лесовица свистящим шепотом. У Милы подкатила к горлу тошнота, в глазах потемнело. Откуда это существо могло знать про ненавистную ей сказку Андерсена*, единственную, от которой маленькая Милана плакала навзрыд и не могла уснуть? Зато матери эта сказка нравилась, она считала, что такие истории воспитывают в девочках скромность и заботу о других, а не о себе. Что же, Мила снова разочаровала мать: в ее душе она посеяла что-то зловещее и низкое, и оно дремало на дне подсознания, пока эта девица из ада не вздумала в нем поковыряться.

— Да кто ты? — крикнула Мила и сразу охрипла, а Даша еще сильнее вжалась в ее колени. Лесовица безмятежно улыбнулась и уже хотела уцепиться за ворот платья девочки, но вдруг кто-то схватил Милу за плечо и резко оттащил назад. Девушка услышала мужские голоса и обернувшись, увидела высокого парня с золотистыми волосами, в которых виднелась зеленая прядка, а на шее поблескивал амулет в виде тритона. Бледный, растрепанный, с потеками пота на рубашке, он смотрел на нее с тревогой, а на лесовицу с осуждением и досадой.

Другой парень, в майке с бахромой и с длинными белыми волосами, в которые были вплетены цветные бусинки, удерживал за плечи Дашу. Та все еще всхлипывала и размазывала слезы вместе с грязью. Лесовица отстранилась и уселась на земле, вытянув голые ноги и поглядывая на всех с насмешливой улыбкой.

— Явились не запылились! — сказала она. — Долго вы, однако, спите, ребята! Голодные мертвяки за это время и косточек бы от них не оставили.

— Мертвяков мы гоняем, пока ты, Линда, здесь детей мучаешь ради забавы, — ответил парень с зеленой прядкой, покачав головой. — Неужели не надоело? Разве лес тебя плохо кормит?

— Ну, кому охотником хорошо быть, а кому и падальщиком сгодится, Яри, — усмехнулась Линда.

— Какой ты охотник, если на беззащитных кидаешься? — произнес парень с белыми волосами. — А перед Велхо нам за тебя потом отвечать!

— Перед кем? — спросила Мила. Но Яри, все еще придерживая ее за плечи, только нервно улыбнулся и спросил:

— Как ты себя чувствуешь?

— Уже все хорошо, спасибо, — неуверенно сказала она и через силу тоже улыбнулась обоим юношам. — А вас Юхани зовут, да?

— Что ты меня на «вы» обзываешь? Мы же знакомы, а твоего братишку я и вовсе на санках катал. Это ваш отчим уважает длинные имена, а ты зови просто Юха! И ты тоже можешь так звать, — сказал парень Даше и бережно погладил ее по щеке.

— Хорошо, — пискнула девочка, глядя на него снизу вверх.

— Да уж, няньки из вас получились отменные! — съязвила Линда. — Но цену-то себе не набивайте, ребята: я просто не голодна, а иначе