Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

В битве при Близнецах. Когда те трупы роились по горе, а я стоял на их пути с Аароном и Батистом. Поцелуй змеиных клыков к моей коже. Пыль на гробницах забытых королей. Там, в ту холодную ночь, я вновь ощутил тяжесть присутствия невозможного, разума непостижимого, что давил на мой с далёких валов наверху.

— Разум Вечного Короля.

«Я вижу тебя».

— Великий Спаситель… — прошептал я.

Я узрел его тогда, будто он стоял предо мной, ровно как в ту ночь, когда он постучал в нашу дверь. Кожа его и волосы выбелены снежной бледностью годами без счёта и грехами без меры. Юноша, дивный и вечный, прекрасный и ужасный, увитый не-светом, холодным и горько-безотрадным. Я услышал, как он заговорил тогда в голове, через серые снега меж нами, и звук его голоса казался песнью, чтобы расплести мир.

«Как поживаешь, старый друг?»

— Фабьен…

Он улыбнулся, холодно, как жизнь, прожитая без любви.

«Так горжусь тобою я, Габриэль. Столь многим ты стал с тех пор, как очи мои в последний раз зрели твоё великолепие. Хорошо послужившим нарекаю я тебя, что сбросил оковы очага и дома. Больше не семьянин. Больше не лев, играющий агнца».

Улыбка его угасла, голова склонилась.

«Но ты странствовал далеко напрасно, старый друг. Вечность не кончается с рассветом. И я не умру от человека, рождённого женщиной».

— Я не человек, ублюдок. Я лев.

«Да. Лев, какого я сотворил из тебя».

Кулаки мои сжались на это, тени моей жены и младенца поднялись за моей спиной. Восс мог ощутить их тоже, и мысли его разворачивались теперь внутри моих. Но с той кровью внутри меня, с той силой древних гор и кроваво-красных лун, я захлопнул дверь к тем воспоминаниям, вытолкнув его обратно в холод меж нами.

Он моргнул, эбеновые глаза сверкали ужасной… нежностью.

«Взгляни, чем ты стал. Веками я искал противника, достойного меня. Человека, что мог бы дать мне хоть миг, в котором я вновь вкусил бы жизнь через страх. Какое утешение, какая справедливость — знать, что в конце он был сотворён моей собственной рукой. Хоть дорогой Вулфрик и возлёг с твоей сладкой мамой, я больше тебе отец, чем он когда-либо будет».

Фабьен склонил голову, взгляд стал лукав.

«Но ты не сразишь меня, Габриэль. Я знаю это».

— Поглядим. Ты слаб. Две твои дочери уже мертвы от этих рук.

«Да. Лишь четверо из восьми ныне остались. Моих детей ты продолжал убивать, хоть и слишком хорошо ведаешь боль отцовской скорби. В ад ты низверг моего сына и дочерей, угодник-среброносец. Их страдания, сотворённые вечными, у трона Падшего. И всё же как могу я гневаться на тебя? На того, кто дал мне мой величайший дар?»

— У меня есть другой для тебя на завтра, — прошипел я. — Тот, что, бьюсь об заклад, понравится тебе меньше. Ты хотел врага? Ты хотел страха? Что ж, теперь он у тебя, мать твою, есть, Восс. Тебе стоит бояться. И если есть у тебя желание скулить о вечных страданиях твоего выводка, ты можешь обсудить это со своим нечестивым господином, когда я доставлю тебя к его боку.

Улыбка Фабьена угасла тогда, злоба вскипела в его глазах.

«Сказала тебе, да? Твоя воровка-сестра? Не ведаешь ли ты, что́ есть Отступники?»

— Я знаю, что́ есть ты, Восс. И я знаю, кому ты служишь.

Я покачал тогда головой, почти разочарованно.

— Знаешь, я раньше думал, что ты сам дьявол, Фабьен. — Я плюнул на снег меж нами. — Оказывается, ты всего лишь его гребаный мальчик на побегушках.

Та улыбка вернулась, меньше и как-то печальнее.

«Приди же ко мне. Цена будет начертана красным, но я желаю быть свидетелем, как очи твои узрят славу. Ужас. Ложь, что сплели тебе Эсани. Я сказал тебе однажды: с истиннейшим злом ты разделил ложе. Но с кровавым рассветом я научу тебя».

Он ушёл тогда, образ растаял меж нами, лишь шёпот его остался.

«Приди, сын мой, что не мой. Твоя famille ждёт».

Я стоял во тьме после, холодный и замерший. Огонь внутри меня был не угасший, но, по правде, я всё ещё был потрясён. Фабьен говорил мне прежде, что Эсани — зло неизмеримое. Моё доверие к Селин и Марин уже висело на нити после прочтения дневника мамы. И хоть я знал, что ничему, что говорит Фабьен, нельзя верить, там, в тени Сан-Максимилля, я гадал, не верно ли то же и об Отступниках.

Или о тех, кто говорит за них.

И, обернувшись, я устремил глаза к своему шатру.

К той окровавленной красавице в моей постели.

— Я двинулся, снег хрустел под босыми ногами, штаны сползали низко за неимением пояса. Но вскоре я бежал, проносясь мимо костров, мимо поднимавшихся солдат, и тусклое обещание рассвета ещё не целовало горизонт. И, бросившись сквозь полог своего шатра, я не нашёл никакой окровавленной красавицы в ожидании, и сердце моё упало, когда я увидел, что постель моя пуста.

— Пуста?

Жан-Франсуа поднял взгляд от тома, шоколадные глаза вспыхнули.

— Что значит — пуста?

— Значит, Фебы не было, вампир.

Последний Угодник-среброносец склонил голову.

— И она забрала Пьющую Пепел с собою.

VIII

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ЛЬВОМ

— Языческая ёбаная сука!

Лаклан грохнул кулаком по столу-карте, каменные фигурки задрожали. С ещё одним злобным проклятием он схватил его за край и перевернул, отправив всю махину вертеться, кувыркаться, рушиться наземь. Карлос и Толман обменялись встревоженным взглядом; Шарлотта подняла тонкую бровь, поджав губы, когда Лаки опустился на корточки среди обломков.

— Как она могла… — Его глаза встретили мои, блестящие, цвета зелёного бутылочного стекла. — Как, чёрт возьми, ты мог дать ей так нас нагнуть, ты, сонный, на пизду повёрнутый ёбаный хорёк?

Аарон стоял в углу, изучая свои ногти.

— Признаюсь, я никогда не встречал члена, что втягивал бы своего владельца в столь горячую воду, как твой. — Он глянул на меня. — Надеюсь, это была грандиозная скачка? Мне было бы прискорбно думать, что мы выбросили наш единственный истинный шанс сразить Вечного Короля ради заурядного перепиха.

— Это не ёбаная шутка, де Косте!

— Ты слышишь, чтобы я смеялся, а Краег?

— Что, во имя Всемогущего, нам теперь делать? — прошипела Шарлотта.

Валентино отбросил полог и шагнул в шатёр, его сапсан на плече. Рассвет ещё не занялся снаружи, и глаза его были