Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Рука Богдана поудобнее перехватила Касю, легла ей на пояс, крепко прижала к телу.

— Не мерзнешь, любовь моя? — спросил Богдан.

— Нет, Богданушка, — отозвалась Кася. — С тобой мне — не холодно.

Она сунула руку за пазуху, проверила нож — тот на месте был. Никуда не делся. Только ножны были липкими, и все было липким — рубаха, пояс, все пропиталось кровью. И пальцы Каси тоже были в крови.

Ветер свистел в ушах, летели вокруг снежные искры. Луна светила ярко, почти как солнце, и бежала по белому снегу глубокая, черная тень: это мертвец вез Касю прочь от людей, на верную гибель.

II

Касе казалось: не по земле они едут, а над землей летят. Вот перемахнули речку, скованную льдом: из полыньи посмотрели на Касю злые рыбьи глаза водяного духа. Вот пронеслись по улице большого села: черные дома стояли тихо, как мертвые, собаки не лаяли, не пахло ни дымом, ни хлебом, ни человеческим жильем. На высокой колокольне Кася увидела огонек, блеклый, призрачный, заметила там белесую тень мужика в высоком колпаке. Отвернулась — не нужно было за нечистью подглядывать, не к добру оно. Вот объехали лесок по самому краю, а из леса вышла лиса, наклонила ушастую голову, тявкнула им вслед.

Долго ли, коротко ли, быстро ли, медленно ли — но долетели они туда, куда было нужно.

Деревянная княжеская усадьба стояла у самого леса. Была она большой: Касин родной двор пять раз внутри поместить можно было! Когда-то давно, наверное, вела к высоким резным воротам расчищенная дорога, но сейчас вокруг лежал снег, ровный, белый. Только звериные следы по нему бежали, как стежки по ткани.

Богдан остановился у ворот, спрыгнул на землю, помог Касе спуститься.

— Вот и приехали, душа моя, — сказал он. — Видишь, как я говорил. Дом у меня деревянный. И братья — рядом живут.

Кася посмотрела наверх: как в ее сне, на воротах висел мертвец. Не без труда — в лунном свете-то! в полуистлевшем-то трупе! — но узнала она Красавицу, ведьмовское чутье помогло. Повесили его уже мертвым, с разодранной грудью. Видимо, в назидание другим постарался Волчок.

— А я-то думала, ты про гроб говорил, — сказала Кася.

Бок почти не болел, только холодно было ужасно. Не от мороза — от близости смерти. И ее, Касиной, и той, что была вокруг.

Богдан расхохотался низким, каркающим смехом.

— Был бы, Кася, у меня гроб, так спал бы я в нем, — сказал он. — Чего стоишь? Проходи!

Кася вошла в ворота.

Это место когда-то было красивым, богатым, полным жизни, людских голосов. Кася помнила городские усадьбы в Торжке, но они ни в какое сравнение не шли с этой! Господский дом в два яруса смотрел на Касю окнами, в которых сохранилась еще стекло — не слюда даже, настоящее стекло! Луна отражалась в нем и окна казались живыми, будто бродит кто-то там, внутри, по темным покоям.

Пахло гарью, пахло падалью и почему-то — гнилыми яблоками.

Невдалеке чернели деревья — сад, поняла Кася, только собирать яблоки некому было, вот они и попадали, сгнили.

Она видела сгоревшие амбары, остов конюшни, уцелевший хлев, колодец под покосившимся навесом. Ни души здесь не было, но Касе казалось, что тени тех, кто жил здесь когда-то, наблюдают за ней.

Тишина стояла — мертвая, только скрипело что-то, да ветер снегом играл, гонял поземку, как лиса зайца.

— Демьян! — крикнула Кася в эту тишину. — Чертушко! Ты где?!

Мир не ответил ей — только звездное небо качнулось, обернулось тысячеглазой тьмой, посмотрело вниз.

— В колодце он, — сказал Богдан, усмехаясь зубасто. — Мстише надоело его гонять, вот и запер, где нашел.

Кася распахнула рот, холодный воздух глотнула, как воду, закашлялась. Боль снова проснулась, разлилась по телу. Запахло кровью. Кася прижала ладонь к боку, захромала к колодцу, Богдан пошел за ней.

— Моя будешь! — сказал он весело. — Недолго осталось!

— Буду, буду, — ответила Кася, не оборачиваясь.

Кикиморкино заклятие, золотая горячая заплата на коже, истаяло, не затянув рану до конца. Может, если бы не оно — давно бы Каси не стало, по дороге бы умерла, а то и во дворе Серафиминого дома.

Она упала на колодец, часто задышала. Щеку жгло холодом, тонкий ледок на деревянной крышке кололся, кусался больно. И пахло гадко — почти так же, как пахла Найденина порча. Кася едва поднялась, посмотрела: на крышке вился узор, нарисованный чем-то черным.

— Сдвинь, — велела она Богдану.

— Сама сдвигай, душа моя, — ответил тот. — Чертовой кровью там заперто, не могу ее коснуться.

Кася зажмурилась. Деревянная крышка промерзла вся, отяжелела от льда, а в Касиных руках сил почти не осталось. Пришлось плечом упереться, ногой оттолкнуться. Только на крошечную щелочку Кася смогла крышку сдвинуть, но и этого Демьяну хватило — вылетел черным вихрем, упал на землю кудлатым псом. Сел, уши прижал и завыл тоскливо.

Кася привалилась к колодцу. Сил встать уже не осталось.

Звездная ночь на нее смотрела сверху, выл ветер в вышине, с разбега заныривал в пустые окна старой усадьбы — холодно там было, не спасали ни стены, ни одеяла, в которые Мстиша завернулся, свил себе из них гнездо и сидел там, раны зализывал. Огонь бы разжечь, да боялся раненый Волчок огня больше, чем холода. Это Мстиша мерз, в одеяла кутался, дрожал весь от холода и от боли.

Кася позвала его, погладила светлые волосы, слипшиеся от крови, за собой потянула. Проснулся Волчок, зарычал беспокойно, но Мстиша пошел — и он пошел к Касе. Принюхался к ветру: почуял кровь, почуял, как жизнь вытекает из ведьмы, и оскалился во всю ширь клыкастой пасти, язык алый высунул, нос себе облизнул. Улыбался он по-волчковому, хищно, радостно и зло. Страшно было от той улыбки, но Кася все равно звала их в себе — обоих, единых, связанных проклятием.

Демьян заворчал, заскулил, начал превращаться из пса в черного, страшного, но Кася велела ему тихо сидеть, затаиться. Потом поможет, когда время придет. И Богдан пропал — спугнул его Волчок, заставил спрятаться. Касе тоже страшно было, но она встала, опираясь о бок колодца, и посмотрела, как ползет по снегу к ней черная тень — и человек вроде, и зверь. Так посмотришь — одно, а так — другое.

А луна ярко светит, видно Мстишу ясно, как днем: как идет он, рукой за плечо держится, ногу волочит, а сам улыбается.