Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

— Здравствуй, красавица! — сказал Мстиша громко. — Что, нашла меня?

— Нашла, — сказала Кася. — Долг вернуть хочу.

— И черта наслала, — Мстиша покачал головой, будто сожалел об этом. — Сначала тебя убью, потом его, — сказал Волчок и клацнули зубы в пасти.

Страшно было и больно, когда он ее есть начал, но Кася коленом в пасть уперлась, рукой за пазуху нырнула, схватила нож, сама в Волчка полезла. Она помнила, что Тонда делал, как сшивал их двоих, помнила, как видела эти нити, швы и заплаты. Она крикнула Демьяну, чтобы держал Волчка, и начала распарывать то, что осталось от колдовских швов. А за ними — стала срывать со Мстиши Волчка, как шкуру с кролика.

Прав он был, когда говорил, что они срослись давно, одним целым стали. Кася тянула и рвала, сама рычала, как зверь, запускала пальцы в теплое, живое, и резала там, где ногтей и колдовства не хватало. Это было не просто: если бы не колдовство Тонды, если бы не Демьян, который Волчка весь день гонял, если бы не Богдан, который объявился вдруг и потянул Мстишу, Кася не справилась бы.

Луна смотрела на них, круглая, желтая, и на ее лице застыло удивление. Звездная бездна дрожала, звенела от страха вся. Даже ветер замер и все застыло в мире, тишина навалилась — глубокая, как колодец.

Кася измазалась в крови, своей и Мстишиной, в черной — чертовой, в ошметках волчковой шкуры и еще незнамо в чем. Она стянула кафтан, потому что он промок насквозь, пропитался липким, горячим, отяжелел. Мороз отрезвлял, как пощечина, рука болела, в боку ныла собственная боль, а вокруг была боль — Мстишина.

Замер нож в Касиной руке, липкий весь, в крови, жире и шерсти. Он затупился уже, еле резал. Дзинкнула последняя нить, порвалась последняя жила, разрезанная острым чертовым когтем, дернул Богдан Мстишу на себя — и все они упали на снег, залитый кровью.

Кася дышала часто, сердце в груди билось гулко. Ее бы стошнило, если бы было чем, если бы были силы вытолкнуть из себя омерзение и страх. Но сил не было, только усталость и боль. Вот закроет Кася глаза — и заснет, и закончится все.

Черный, страшный навис над Касей — в глазах у него было звездное небо.

— Ты помирать что ли вздумала, хозяйка? — спросил он и положил когтистую лапу Касе на бок, там, где раскрылась снова рана, потому что всю силу, что у нее была, Кася вложила в то, чтобы Мстишу из Волчка вытянуть. — А ну не смей!

Он потянул Касину боль на себя и стало легче. Только все равно вращались звезды на небе, и луна вместе с ними, и пахло вокруг смертью — страшно так пахло.

Кася протянула руку, схватила Мстишино запястье, холодное, как ледышка.

— Живой он, живой, — сказал Демьян. — Пока живой. Надо в тепло оттащить, а то помрет. А ты ж не того хотела, а, хозяйка?

— Не того, — ответила Кася.

Демьян обернулся сначала тем ладным парнем, который у башни был, потом — мальчишкой, потом — мужичком в красном колпаке, будто не знал, кем стать. Стал возницей, помог Касе подняться, накинул ей на плечи свой тулуп, потому что Касин кафтан лежал на снегу истрепанной тряпкой.

— Вот так, хозяюшка, — сказал Демьян. — Вот так. Вот, видишь, как все вышло? Плохо что ли? Хорошо!

— Хорошо, — ответила Кася и улыбнулась сквозь слезы.

В груди щекотно было и больно чуть-чуть, будто бы распирало ее изнутри колючее, теплое что-то, светлое очень.

— А Богдан где? — спросила Кася, оглядываясь.

Демьян завернул Мстишу в шкуру мехом внутрь, поднял, кряхтя.

— Так на небо глянь, — глухо сказал он. — Спать ему пора, устал — и уполз, как небо посветлело.

Касе казалось, что все еще ночь кругом, но нет — с одной стороны звезды и правда гаснуть начали. Это сколько же времени прошло?

— Сколько ни прошло, все наше было, — ответил Демьян. — Пойдем, костер зажжем, Касенька. Катаржина, — поправил он себя. — Только нож не забудь. Сама знаешь, кому его отдать надо будет.

* * *

Черт показал Касе, как заставить огонь гореть, а воду — уйти прочь из дерева, чтобы оно стало пищей огню. Он показал ей точки на теле человека, на которые можно нажать — и кровь побежит быстрее, и те, от удара в которые тело застынет, окаменеет, станет почти неживым. Он рассказал, как начертить круг, за который ни черт, ни мертвец, ни прочая нечисть пройти не сможет, как заклясть от чужака дверь.

Мстиша, бледный и почти мертвый, лежал у огня. Большой костер получился, прямо на деревянном полу его разожгли — на паркете, сказал Демьян и громко смеялся над этим, а Кася понять не могла, почему. От огня шел жар, а Кася из того жара силы тянула, свои раны лечила и Мстишины заговаривала. Голова болела от этого, пальцы дрожали, но Кася держалась.

Демьян сбежал куда-то, вернулся с кувшином, дал Касе.

— Что там? — спросила она подозрительно.

— Вода святая, — ответил черт и рассмеялся, увидев ее удивленное лицо. — Сливки там, Катаржина. Пей. Только не много, плохо станет. Потом этого напои, — он кивнул в сторону Мстиши. — Когда очнется. А то захлебнется еще.

Сливки были жирные, холодные, вкусные — ничего вкуснее Кася в жизни не пила! От них в голове прояснилось и руки перестали трястись. И нутро согрелось лучше, чем от огня, правда, слегка тошнило.

Мир медленно светлел.

— Чего ждешь, Катаржина? — спросил Демьян. — Что делать будешь?

Он сидел рядом, широкоплечий, крепкий, тянул большие руки к огню — тоже грелся.

— Надо найти Богдана, — сказала Кася. — Гроб ему сделать и священника позвать.

— А потом?

— Попрошу тебя домой меня отнести, — сказала Кася. — И отпущу.

Демьян цокнул языком, покачал головой. Спросил еще:

— А князя куда денешь?

— Не знаю, — сказала Кася.

Вчера она сказала бы, что отдаст Мстишу Щуке, а тот пусть решает, а теперь все изменилось. Жив ли Щука? Жив ли Тонда? Что с Найденой стало? Приедет ли сюда кто — или Касе самой со всем разбираться?

Сквозь пустые окна, сквозь прорехи в крыше и дыры в стенах падал на них тусклый утренний свет, блекло-серый, холодный. От него зябко было и Кася подвинулась к костру поближе. Демьян кинул еще одно поленце, которое было некогда рамой пастурки со стены.

— Вот что, Катаржина, — сказал черт. — Гроб твоему Богдану я добуду. Закапывать сама будешь.

— Найти бы