Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

— Время теряем, — сказал он. — Я думал быстрее управиться.

— Недалеко здесь, — сказал Демьян. — Если по светлой тихой ночи — раньше рассвета успеете, а если дорожку колдовством проложить — еще быстрее. Тучи, так и быть, я разгоню.

Он посмотрел на Касю и та кивнула. Согласна, мол, делай.

— Значит, ночью и пойдем! — сказал Петер и посмотрел в сторону печи. — Без колдуна, правда. — он хохотнул, провел пальцами по усам. — Толку, правда, от колдуна этого — как от ленивой псины. Мослы грызет, а лаять не лает.

Щука нахмурился:

— Толку, говоришь, нет? А советом помочь? А коням копыта заговорить, чтобы быстрее бежали? Нет, без колдуна тяжко будет.

— Каська, слушай! — выкрикнул вдруг Петер. — Может, мы на твоем черте до Мстиши и доберемся? Ты говорила, вроде, что у него сани есть!

— Так мне за Волчком следить или вас возить? — огрызнулся Демьян прежде, чем Кася нашлась, что ответить. — Или на двух чертей разорваться, только бы Петеру зад седлом не натерло? Нет уж!

— Ну так ты последишь, а ночью, как стихнет буря, вернешься за нами! — вскинулся Петер весело.

— А за извоз кто платить будет? — усмехнулся Демьян. — Катаржина Томашевна? Я с нее за разгон туч возьму, не много ли ей одной?

Петер открыл рот и хотел сказать что-то, наверняка — про то, насколько Кася бесполезная, ничего сама не может, только башню шатать и чертями командовать. Но Кася его опередила. Злость и ожидание боли, той, которая будет, когда Демьян от ее души осколочек отломит, подстегнули язык.

— А вот пусть Петер и заплатит! — сказала она, сама удивляясь своей смелости. — Хорошо придумал, светлая у него голова! Только ты, Демьянушка, ему прежде покажи, как чертям платят. Чтобы знал, на что соглашается.

Они посмотрели на нее: Щука хмурился, Лиса ждал чего-то с обычной своей хитростью, Серафима казалась напуганной, а Петер — ехидным.

— И как же платят чертям?

— Душой, — ответила Кася. — Демьян, укуси его. Понарошку, но чтобы почувствовал!

— С удовольствием, госпожа моя! — Демьян улыбнулся, показав зубы в пасти, острые все, как клыки, загнутые. Страшные.

Петеру лицо исказило. Кривая усмешка слетела с него, глаза широко распахнулись, стали круглые, отразился в них страх, боль отразилась, тоска лютая. Он вздохнул, почти всхлипнул, схватился за сердце, и закрыл лицо ладонью, задрожал, будто в ознобе. Остальные заозирались, то на него смотрели, то на Касю.

— Ты что творишь?! — воскликнула Серафима. — Девка злая! Петенька, живой? — кинулась она к Петеру, запричитала.

— Живой, живой, — ответил Демьян. — Что ему сделается?

— Прочь пошел из моего дома! — велела Серафима. — А ты... — Она посмотрела на Касю и лицо ее, такое доброе, ласковое, было искажено гневом и горем. — Ах!

Серафима махнула рукой, отвернулась, вытерла слезы рукавом. Плечи ее мелко затряслись. Кикиморка, показавшая рыльце из-за печи, сверкнула на Касю глазами и оскалила зубки: не подходи, мол, ко мне теперь, ведьма!

Щука казался разочарованным, зато Лиса, перехватив Касин взгляд, улыбнулся и подмигнул.

Кася вылетела прочь, вслед за Демьяном, понимая, что сама вот-вот расплачется.

Снежная мгла сделалась будто бы гуще — это начались сумерки. Даже в них было видно, как почернела половина неба: вот-вот столкнутся тучи с землей, все в мире перемешается. Снег уже не казался мягким, он бил в лицо, больно кололся. Ветер выл.

Демьян утащил Касю в щель между избой и сарайчиком, встряхнул.

— А ну не реви! — велел он.

— Я и не реву! — буркнула Кася, хотя носом шмыгать очень хотелось.

Петера жалко было, а перед Серафимой — стыдно. Она к Касе по-доброму, с лаской, от которой сердце согрелось, а Кася взяла — и обидела.

— Вот и не надо. Не жалей о сделанном.

Большая ладонь — не лапа ли? — легла ей на затылок, погладила осторожно.

— Вот что, Кася, — сказал Демьян. — Слушай меня. Тучи я разгоню — делов там немного, хотя быстро и не обещаю, силен Волчок, пусть и потрепало его. Коня тебе оставил — с другими стоит, белый, не ошибешься. Как стихнет буря — знак подам, тогда выезжайте.

— Хорошо, — сказала Кася.

— Конь твой знает, куда надо ехать, пусти его — сам домчит, а остальные за ним пойдут.

— Хорошо, — сказала Кася, и добавила: — Только удержусь ли я? Я ж в седле раза три сидела, мало!

— На этом — удержишься! — заверил ее Демьян. — И вот еще что. Если случится что...

— А что случится?

— Не знаю! Щуке под хвост вожжа прилетит — решит, что проще заставить тебя сделать то, чего ты не хочешь. Серафима прогонит. Тонде хуже станет...

Кася вздрогнула.

— Бери коня сама — и скажи ему, чтобы ко мне летел. Себя спасай прежде, потом о других думай. Поняла?

— Поняла, — ответила Кася.

Демьян положил руки-лапы ей на плечи, встряхнул ласково:

— И хорошо. Пойду я. Тучи разгоню, а потом Мстишу трепать буду, чтоб ослаб совсем. Не жалко его, Кася?

— Жалко.

— Не жалей, — сказал Демьян строго. — Из жалости хорошей ведьмы не вырастет, размазня получится, а не ведьма. А сейчас, Кася, позволь взять с тебя плату. Потом не до того будет.

Кася кивнула — и стало ей больно, и вокруг стало — черным-черно. Мелькали в черноте белые пятна снежинок, слышались голоса, ветра вой и конское ржание. Небо все же рухнуло на землю, тяжело стало дышать внутри черной тучи, грудь сдавило, в нос забился снег.

Очнулась Кася в сугробе у самого крыльца. Над ней причитала Серафима, рядом стоял фонарь с толстой, оплывшей свечой. Слюда не давала ветру погасить огонь.

— Дурная девка! — ворчала Серафима, тормоша Касю, чтобы та поднялась. — Что же ты... Как же ты...

Кася слабо улыбнулась:

— Это ничего, — сказала она. — Сейчас встану.

— А если б я не выскочила?! Замерзла бы вся! Свяжутся с чертями, а потом...

Кася села, отряхнулась. Снег будто бы реже стал падать, и тучи — не такими низкими.

Кася прислушалась к самой себе: тоска сидела в ней, остро болела душа, хотелось плакать, а еще больше — хотелось жить. Чтобы черт не сожрал ее целиком, чтобы осталась в Касе это вот настоящее, незлое, то, с чем можно вернуться к сестрам, к матушке с батюшкой, домой, в обычный мир.

— Ты чего? — спросила Серафима испуганно. — Плохо, да?

— Нет, — ответила Кася и взялась за протянутую руку. — Нет, Серафима, сейчас мне хорошо.

* * *

Не успела Кася отогреться толком, не успела Щуке сказать, что Демьян прогонит бурю, — и путь будет чист, как снова раздался стук в дверь, а за ним, почти сразу, шаги