Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Ворота открыла баба — высокая, широкая в плечах, такую со спины за мужика принять можно, если бы не платье и не две косы, светлые, с Касино запястье толщиной, которые баба не успела убрать и они, полузаплетеные, свисали по плечам.

— Петенька! — улыбнулась она широко и по-доброму. — Поганец, причесаться не дал! Проходите, проходите, — она отошла в сторону, пропуская гостей, и пристально, щурясь, посмотрела на Касю. — Это что с вами, отрок? Или девица?

— Ведьма, душа моя Серафима, ведьма с нами, — сказал Петер.

Кася впервые увидела, как его сухое, узкое, вечно злое лицо расплылось в улыбке и подобрело.

Серафима рассмеялась:

— Тощая больно для ведьмы! — сказала она и ласково обхватила Касю за плечи. — Пойдем, лапушка, пойдем. Бледная такая! Замерзла? Голодна? Сейчас я тебя накормлю!

Она ворковала над Касей, как над маленькой, и от того сердце в груди заныло, глазам жарко стало, а губам — солоно.

Кася вошла в дом, теплый, пропахший стряпней, печным теплом и чем-то кислым, будто молоко пролили. За ней вошли остальные, принесли с собой запах снега и холодный пар, громкие голоса и грубые шутки. На деревянном полу и лавках лежали тканые половички, все было прибрано, иконки висели в венках из колосьев и сухоцветов. Кася присмотрелась, прислушалась: не покажется ли домашняя нечисть? И правда — из-за печи, из бабьего угла выглядывала сухонькая, маленькая кикиморка, меньше, чем бабушкина. Она заметила Касю — и спряталась. Ничего, еще подружатся. Может, через нее Кася своим привет передаст.

Кася сняла сапоги, отставила в угол, к печи — подсохнуть. Промокшие ноги были холодными, но ничего, сейчас посидит, отогреется, кровь быстрее по жилам побежит.

— Ты не рассиживайся, дева, — сказал Щука. — Хозяйке помоги!

Серафима стояла перед начищенным медным тазом, который заменял ей зеркало, и запрявляла концом веретена прядки под убор, чтобы не торчали. Она повернула голову к Касе и улыбнулась. Зубы у Серафимы были обыкновенные, целые — но желтоватые. Человеческие зубы.

— Сейчас, — выдохнула Кася. — Сейчас помогу!

Глава седьмая: Злая девица

Месяц, месяц, золотые рожки! расплавь пули, притупи ножи, измочаль дубины, напусти страх на зверя и на человека, чтоб они серого волка не брали.

Орест Сомов “Оборотень”

I

Вроде прояснилось — а спустя время снова повалил снег. Солнце проглядывало сквозь облака, по-зимнему тусклое, смешивались золото и серая мгла, мир весь был плывущий, текучий, зыбкий. У Каси голова отяжелела, в сон клонило — страшно. Если бы не работа, которую нашла для нее Серафима, Кася бы и заснула.

Тонда сидел в углу и был бледен, как полотно, только губы краснели и глаза были — что у кролика. Воспаленные, больные глаза. Колдун то проваливался в дрему, то сидел, уставившись на мир невидящим, сонным взглядом.

Серафима посмотрела на него, сочувственно поохала:

— Шел бы ты, родной, на печь, отсыпаться. Давай-давай, — подгоняла она. — Завернешься в покрывало, пригреешься. Может, оклемаешься к утру-то.

— Нельзя, — запротестовал колдун. — Дела надо...

И его скрутил злой, болезненный кашель.

Кася поймала взгляд Серафимы — та была встревожена, как будто бы болезнь гостя показалась ей нешуточной.

— Что это, с колдуном-то? — спросил Петер.

Они со Щукой стояли уже собранные, за лошадьми хотели идти.

Тонда потер лицо ладонями, посмотрел на них, будто ожидал, что те грязными будут. Поднял взгляд.

— Это, Петер, колдунство плату взяло, — сказал он. — Не глаз, конечно.

— Но тоже хорошего ничего, — кивнул Петер. — Может, тебе принести чего? Козьей крови там, птичьего молока?

Он шутил, но Кася чувствовала за шуткой — искреннее, заботливое беспокойство. Хоть и желчный Петер с виду, а вон — умеет сочувствовать и жалеть.

— Ничего не надо, — отмахнулся Тонда. — Само к утру пройдет.

— Лучше бы не к утру, — сказал Лиса из своего угла. — Ползи спать, колдун. Ты нам нужен.

Когда Тонда устроился на печи, а все остальные вышли, Кася подошла к нему, приподнялась, позвала. Спросила:

— Точно не нужно ничего? Может, я помочь могу?

Ответом ей был приступ кашля, а потом Тонда сипло сказал:

— Про травы у Серафимы спроси, — он перечислил нужное. — Если есть, сделай взвар. Если нет... — Он снова закашлялся.

Из-за печи высунула острую мордочку кикиморка, поймала Касин взгляд, закивала — есть, мол, найдется, и снова юркнула куда-то.

— Так что с тобой? — спросила Кася Тонду.

— Я ж сказал, — ответил тот. — Колдовство плату свою взяло. Так бывает, Катаржина, особенно, если за собой не следить и не спать толком. Ничего, не в первый раз.

Тяжело было на сердце, но Кася заставила себя отвлечься, сделать то, что Тонда велел. Серафима помогла: она не была ведьмой, но колдовское дело знала. А еще, как поняла Кася, очень любила и жалела людей.

— Что же вы мне Найденушку мою не привезли? — спросила она у Лисы.

Тот дрова рубил и вернулся только что, взмыленный, с осевшей на плечах и вороте снежной крупой. Дрова он таскал в сени, чтобы не бегать далеко.

Серафима жила не одна, со своим "стариком". Кем он ей приходился — мужем ли, братом ли, полюбовником или дядькой — Кася так и не узнала, да и сам "старик" делся куда-то. По делам ушел, сказала хозяйка, и стало ясно, что дела те из тех, о которых не распространяются при чужих ушах.

— Так Хорь глаза лишился, — сказал Лиса, отряхиваясь и снимая верхний, более теплый кафтан. — Вот Найдена с ним и осталась возиться.

Серафима покачала неодобрительно головой, шикнула на Касю — та под рукой вертелась, снова не зная, чем себя занять. Травы для Тонды кипели в котелке, стоящем в печуре, на толстой каменной плите, от которой так и тянуло жаром.

— Ничего, спустится к тебе Найдена, — пообещал Лиса. — Будет Хорю получше — тут же прискочет, как коза. Небось, и вымыться давно хочет, и среди людей побыть. И по тебе скучает, — добавил он и расплылся в улыбке, по-степняцки хитрой, но доброй.

Снег валил все гуще и гуще. Кася вышла, чтобы Серафиминым козам еды отнести — перед ней была сплошная снежная мгла, бледно-серая, поглотившая мир. И не поймешь, день еще — или уже сгущаются сумерки, есть ли мир там, за этим молочно-серым туманом, или исчез. Смутные тени построек виднелись вокруг, но ехать сейчас, в такой снегопад, не то что за Волчком — в дом родной не стоило.

Глазом моргнуть не успеешь — потеряешься, заметет тебя, в сугробе как во гробе упокоешься.

Кася посидела с козами, посмотрела на них. У двух из трех бока