Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

были раздуты, значит, без молока живет Серафима. Третья козочка, совсем еще маленькая, жевала, глядя на Касю желтыми глазами с перевернутым зрачком. Стоило Касе встать, как козочка подпрыгнула, боднула перекладину — и унеслась в угол, будто звала Касю играть.

Кася вышла прочь, захватив пустое ведро. Стоило спросить Серафиму, где она берет молоко: у соседей же должно быть! Кася бы заплатила, для Тонды. Ей было страшно от того, что колдун заболел, страшно его потерять, страшно остаться один на один с этим миром. Отчего-то подумалось, что вот то, чего больше всего боишься, оно непременно произойдет.

— Эй! — окликнули ее.

Кася вскинулась, отбросила грустные мысли, огляделась. В первый миг страшно стало: а ну нечисть какая из снежного марева зовет? Но нет, это был Петер.

— Ведьма, ты? — повторил он. — Ворота открой нам!

Кася открыла, не без труда: снег мешал, едва на локоть сдвинула. Но того хватило: Петер протиснулся, помог. Кася отошла в сторону, а потом чуть не вскрикнула, когда из белесой мглы высунулась лошадиная голова, жарко выдохнула, потянулась бархатным носом к руке — в ведро. Почуяла вкусное.

— Хорошая, — пробормотала Кася и погладила морду. — Красивая.

— Красивая! — согласился Щука и потрепал лошадиный бок. — Это моя. Вон та, тонконогая, это лисья Карлыгачим. Для тебя, ведьма, тоже нашли. Ты верхом-то умеешь?

Кася не умела, но не призналась, пробормотала:

— Ну, умею.

— Значит, хорошо, что смирную взяли, — рассмеялся Щука. — Иди в дом, Катаржина, мы сейчас будем. И Лисе скажи, чтобы шел сюда.

Лисе ничего говорить не пришлось — он вынырнул из снежной завесы, не успела Кася до крыльца дойти. Улыбнулся, подмигнул — и исчез, а Кася в дом вошла, долго отряхивалась в сенях, фыркала, как собака.

Серафима сделала ей знак вести себя потише, указала взглядом на печь: Тонда уснул. Кася кивнула, тихонько разделась.

— Лошадей привели, — сказала она. — Давайте я блинов сделаю, что ли? Все равно руки нечем занять.

— Метет?

— Не то слово! На два шага вперед ничего не разглядеть! Валит, будто гуся кто ошипывал там, наверху.

Серафима вздохнула.

— Может, к ночи распогодится, — сказала она и достала Касе легкую, тонкую сковороду. — Ты правда, что ли, Мстишку извести решила? Мне Петруша сказал — я не поверила.

— Правда, — ответила Кася, хотя сама уже не знала, что она решила.

Руки помнили, как блинное тесто мешать, сколько всего добавить, чтобы блины получались тонкие, ноздреватые, похожие на кружево, и сладкие — ух! За делом Кася успела разболтать Серафиме все, что не было тайной: о том, что ведьмой недавно стала, что в наследство от бабушки достались ей дар и черт, и что про Мстишу она не знала ничего, пока из дома не сбежала, спасаясь от второй, недоброй ведьмы и от мертвеца, который ее милым был.

Было в Серафиме что-то, от чего хотелось с ней говорить, хотелось ей исповедаться, поплакаться, как матушке или доброй тетушке. Она и слушала так, с сочувствием, вздыхала, охала, смотрела ласково. Добрые глаза блестели от слез. Когда речь зашла о Богдане, хозяйка дома покачала головой.

— Знавала я о таком, — сказала она. — Деверь мой рассказывал, что была у них девица в деревне, у которой жених на заработки ушел — и запропал. Всю осень его не было, а на Святки вернулся, ночью пришел за ней в избу, где молодежь гуляла. Она обрадовалась сначала, обнималась с ним, а потом как домой пошли, так заметила, что от всех по снегу тени бегут, а от него нет, — Серафима выдохнула. — Ты, говорит, умер что ли, Мартишек? А он и ответил...

— Ага, — сказала Кася. — Ага, говорит, догадалась!

И сделала страшные глаза.

Серафима недовольно покачала головой.

— Ну да, — сказала она потускневшим голосом, и Кася почувствовала себя неловко за то, что перебила добрую женщину. — Ну Мартишек взял ее за косу-то и оттаскал по снегу, по всей деревне возил, пока попа не позвали и тот его не прогнал. А девица с той поры заикалась и белыми пятнами вся пошла.

— Испугалась, — сказала Кася. — Любой испугается. Меня Богдан с собой звал, говорил, дом у него деревянный, — она горько засмеялась. — Только нет у него дома, даже деревянного, о шесть досок. Я-то знаю: он на Мстишиной земле лежит, снегом занесенный, некому его похоронить. Потому и стал ходить ко мне.

— Мстишина усадьба деревянная, — сказала Серафима. — Резная вся, хорошая. Богатая очень была, пока не... Может, потому и говорил про дом, что о ней думал?

— Может, — ответила Кася.

Кикиморка тоже из своего запечья выглядывала, совсем Касю не боялась. Серафима не видела ее, а, может, видела — но как горшок или веник. Только когда из сеней послышались шаги, голоса — вернулись мужчины — тогда кикиморка снова спряталась.

Они ввалились в тепло избы вчетвером, вместе с Демьяном-возницей, и сразу тесно стало. Серафима подскочила, шикнула на них.

— Что? — спросил Щука. — Колдун спит, что ли?

— Заснул, заснул, — ответила Серафима. — Пускай спит, быстрее поправится.

Демьян посмотрел на Касю, мол, что такое? Волноваться ли? Кася покачала головой: пусть Тонда и сказал, что нет в том большой беды, у нее сердце все не на месте было.

— Волшба его потрепала, — сказала Кася, когда Демьян ближе подошел.

Демьян положил руку ей на плечо, приобнял, шепнул:

— Бывает такое. Ты только все равно ухо востро держи, — он огляделся, сощурился. — Не нравится мне что-то, а что — я все не пойму.

Щука упал на лавку, сел вразвалочку, вздохнул глубоко и громко выдохнул:

— Что там, черт? Рассказывай! — приказал он и указал Демьяну на место напротив себя.

Серафима снова удивленно покачала головой, но, видимо, против гостя-черта она не возражала. Только велела Касе на стол блины подать, мед и варенье.

— Да что рассказывать? — ответил Демьян. — Не сдох ваш Мстиша. Вернулся в отчий дом, там засел. Хороший дом был, ничего не скажу, богато жили, а сейчас — что погорело, что сгнило.

Щука крякнул: видимо, к тому, чтобы что-то сгорело, он руку непосредственно приложил.

— Больно Мстише, но не то, чтобы помирать собирается, — продолжил Демьян рассказывать, что велели. — Метель видели? Он наслал! Еще тучу черную наколдовал, будет страшный буран, только к ночи успокоится.

— Так что ж ты, паскудник, не остановил, когда он колдовать вздумал? — спросил Петер зло.

— А мне ж разве то приказали? Мне сказали — следить, — он посмотрел сначала на Касю, потом — снова на Петера. — Вмешиваться приказа не было.

Петер сплюнул бы, но Серафима прошла рядом, огладила его плечо — и все, поплыл мужик, забыл про злость.

Щука сидел