Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

поняла — нет, не послушала бы, не подождала. Ее тянула вперед злая, страшная ярость, ей лететь хотелось по снежным пустошам, под звездным небом. Нельзя было в тот миг ждать, невозможно.

Кася вертела в руках деревянного волчка. Если другие зверята, которых Тонда вырезал, казались ей добрыми, хорошими такими, славными, то этот был — страшный. Щетинилась деревянная шерсть, хвост к тощему заду прижался, пасть скалилась мелкими зубами, того и гляди — оживет, цапнет.

— Надежные вещи быстро не делаются, — сказал Тонда. — Или дорого стоят. Вреда я Мстише причинить не могу, — сказал он, обращаясь к Чугаю и Хорю. — А вот забрать то, что дал — вполне. За добро добром платят, а Мстиша мне совсем другим отплатил.

Вот оно что, подумала Кася. Запреты запретами, но безоружным, беспомощным перед миром Смерть своего слугу не оставила.

— А что делать-то надо? — спросил Петер, глядя на деревянного зверя в Касиных руках.

Взгляд его был жадным и злым, казалось — сейчас потянется, отберет. Кася отдала волчка Тонде.

— Может, лапу ему сломать? Чтобы не бегал?

— Нет, лапу ломать не будем, — сказал Тонда и сжал волчка в руке.

Он поднял его к лицу, посмотрел деревянному зверю в глаза — и застыл так, шевеля губами.

Не будь Кася ведьмой, она бы не увидела то, что происходило. Тоже стояла бы, как остальные, не зная, можно ли двигаться, говорить — вдруг, кашлянешь, ногой шоркнешь — и все испортишь? Но Кася уже научилась видеть другое, не то, что на первый взгляд видимо, потому и знала она, чем Тонда занят.

Где-то там, снаружи, задрожали звезды, охнула луна, откликнулся ветер. Где-то в глубине заворчало, заворочалось то, что жило в башне — тревожно ему стало от чужого, незнакомого колдовства. Где-то рядом, под корнями большого дерева, подняла голову разбуженная лесавка, оскалила острые зубы, зарылась поглубже в прель, в землю. Где-то далеко открыл глаза мертвец, сыто спящий в логове.

И Мстиша тоже спал, наверное, когда его настигло, когда вывернуло суставы, когда дернуло во все стороны шкуру Волчка, заболело, заныло то, что недавно сшил колдун, живущий у мельницы. Швы расходились, нити рвались, было больно, наверное, было страшно, пожалуй.

Кася смотрела, как меняется, плывет в пальцах Тонды деревянный волчок, как дергается он, пытась от колдуна сбежать, но Тонда держит крепко, не отпускает. Хорь это видел тоже, Кася знала. Это остальные стояли, мялись неловко, не знали, куда себя деть.

— Все, — сказал Тонда — и бросил волчка и прядь волос в огонь.

* * *

Утром, когда они вышли, затемно еще, валил снег. Густой-густой, как туман, он набивался в ноздри, за ворот, оседал на волосах.

— Волчок следы заметает, — сказала Найдена, и Кася не знала: шутит та или нет.

Скажи кто такое год назад — Кася бы не поверила, приняла бы за байку, сказочку, а сейчас подумала, что все может быть. Может, и правда Волчок метель наслал, чтобы они его не нашли, чтобы вязли ноги в снегу, чтобы троп не было видно, чтобы ледяной ветер с ног сбивал.

Зима давно перевалила за середину, светать начало раньше, темнеть — позднее. Но метель не пропускала свет, мир не торопился возвращаться из тьмы в седые сумерки, он все еще был черен и полон мельтещащих, обманчиво мягких снежинок.

Найдена стояла с факелом, Кася видела ее лицо — осунувшееся, с распухшим носом, с тенями под злыми глазами. Чугай не пустил племянницу на охоту за Волчком, велел дома сидеть — и Найдена проплакала всю ночь. Касе ее даже утешить было нечем: она-то сама идет, что ей сказать? Да и будь Найдена ей сестрой, пожалуй, Кася бы только радовалась, что та осталась в тепле и безопасности.

— Что, совестливая ведьма? — сказала Найдена, и в голосе ее, приглушенном снежной завесой, Кася слышала грусть. — Не подведи!

— Не подведу, разбойная царевна, — пообещала Кася и носом хлюпнула.

Хотелось думать, что от холода, от того, что снег в глаза летел и они слезились, но нет. Потому что грустно было.

Они обнялись, Найдена поправила на Касе платок, подвязанный под шапку, чтобы теплее было. Поцеловала в лоб:

— Я молиться буду. Святой Серафиме и Ольге Заступнице. Они, говорят, обе злые были, помогут там, где ярость нужна.

Кася такого отродясь про святых не слышала, но кивнула.

Вышло их пятеро, если не считать черта: они с Тондой, Лиса, Петер и Щука. Нужно было спуститься с горы, выйти из леса — к селам, там жили люди Чугая, у которых держали лошадей и через которых связывались с большим миром. Там — дождаться Демьяна, который выслеживал Волчка, и идти, куда он скажет.

Тяжело было идти сквозь снег! Того и гляди — потеряешься. Рядом с Касей шли четыре серые тени, под ногами хрустели ветки, над головой — шумели деревья.

Один раз Кася в сугроб провалилась — Петер помог выбраться. Снег набился в сапоги, новые, подарок Найдены, и пока Кася шла дальше — подтаял, стек вниз, намочил ноги. Пальцы леденели.

Мир вокруг медленно, неохотно светлел.

Когда вышли из леса — снег кончился. Впереди белели ровные, чистые поля, холмы, дома на этих холмах. Солнце едва взошло, смотрело сквозь рваные, тающие в небе тучки, золотисто-желтое, чуть румяное, ленивое, как разоспавшаяся девица. От простора сердце щемило и Касе стало неутно: она привыкла к лесу, который был вокруг или рядом, а тут вдруг оказалась в полях. Все открыто со всех сторон, все они — как на ладони, и путь их по снегу, в котором тонули, еле ползли, вытаскивая ноги, для каждой птицы, каждого зверя, каждого недоброго взгляда открыт.

— Нам туда, — махнул рукой Петер.

И они пошли дальше.

Вскоре запахло дымом: они вышли к деревне, к заснеженным черным домикам на вершине холма, к покосившимся заборам, к людям. Здесь была натоптанная дорога, но идти по ней все равно было тяжело. Навстречу попался старик с топором, ведром и короткой удочкой, кивнул им, ничего не сказал и даже не обернулся.

Кася едва не расплакалась: таким знакомым, родным, обычным был этот мир, состоящий из пяти домов, окруженных амбарами и сараюшками, и таким далеким от Каси. Вроде мало времени прошло — не год, не полгода, даже не месяц, меньше, а все вокруг стало совсем другим, и Кася тоже стала другой.

Петер подошел к самому большому двору, постучал в ворота.

— Пришли, — сказал он остальным и принюхался. — Едой пахнет, хорошо. Эй, хозяин, — он снова постучал. — Свои пожаловали! Открывай, сучий