Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Найдена встала у большой лохматой ели, поставила ведра на землю — отдохнуть решила. Кася повторила за ней. Руки ныли, на ладонях остались красноватые полосы, пришлось разминать.

— А что же тогда тебя Хорь разбойничьей царевной зовет, раз вы не разбойники?

Найдена ухмыльнулась:

— А потому что я злая, — ответила она. — Говорю же, дядька забрал, баловать пытался, а я все рвалась княжича убить. Придумала себе, что стану разбойницей, соберу ватагу — и убью Мстишу. Тогда еще не Волчка.

— Значит, это ты придумала? — поняла Кася. — Про то, что его убить может девка, у которой он отнял что-то?

— Не что-то, — поправила ее Найдена. — Не просто что-то, а все, всю жизнь. Придумала, да, — она откинула косы за спину. Звякнули бубенцы. — Но кто знает, может, что ведьма придумает, во что поверит — то правдой станет. Меня так дедушка учит, — Найдена сощурилась, вздохнула. С явной неохотой она подняла ведра. — Что ведьмой быть — это миру свою волю диктовать. Слабую ведьму мир пережует и выплюнет, а с сильной будет считаться. Пойдем, нечего трепаться. И так время потеряли.

Кася поспешила за ней.

Лес вокруг был удивительно спокоен: поскрипывал, шелестел ветвями. Не было в нем ни напряженной тишины, ни чужого, выжидающего взгляда, ни мороков, от которой мир плывет и рассыпается. Застучал дятел — Кася остановилась, прислушалась. Это звук показался ей добрым знаком: течет тихая жизнь, все будет хорошо.

— Чего встала? — проворчала Найдена, обернувшись. — Дятла не слышала никогда?

— Лес добрый, — ответила Кася.

Найденины глаза сверкнули, губы дрогнули:

— Добрый, — согласилась она. — Пока ты гостья наша.

— Опять выдумываешь? — отмахнулась Кася.

Она приноровилась идти, да и склон стал пологим, под ноги легла тропка.

— Нет. Башню-то нашу колдуны строили. Была она им крепостью, в ней жили, в ней колдовству учились. Мне дедушка рассказывал, его-то наставник из тех колдунов был, последний. Он и сказал, как башню найти и как в нее войти, чтобы не угробиться.

— Так а почему тогда от нее только камни и подземелье осталось? — спросила Кася.

— Потому что колдуны между собой перессорились, — раздраженно ответила Найдена. Ей не понравилось, что ее перебили. — Передрались и разругались. А когда колдуны ругаются — искры вокруг летят. Вот они ее и разрушили, чтоб не досталась никому. Только подземелье и уцелело. А в подземелье том, глубже, чем мы, живет душа колдуна, первого самого. Он после смерти велел себя закопать под башней. Вот он и сторожит, чтобы незваные-нежданые до нас не доходили.

— Ну так я же дошла, — фыркнула Кася. — И нашла вас.

В то, что в башне что-то есть, она верила, сама же в том убедилась. В остальное, особенно — в мертвого колдуна, не слишком. Кася помнила, как сама дурила голову Анике-Вельгемине, и не удивилась бы тому, что Найдена намеренно врет и запугивает ее, то ли хвастаясь перед чужачкой, то ли просто развлекаясь.

— И как, легко было найти нас? — спросила Найдена ехидно.

— Ну, да. Демьян помог.

— Вот! — довольно сказала Найдена. — Черт тебе помог. А не помог бы — не нашла бы нас.

Кася не стала ничего отвечать.

Хорь встретил их наверху вместе с собаками. Старик щурился на свет и кутался в побитую волчью шубу. Выглядел он недовольным. Еще бы: пришлось подниматься, ползти по ступеням вверх, самому собак кормить. Те вились вокруг него, виляя хвостами и выпрашивая добавки. За этим всем наблюдала с разрушенной стены пестрая сойка.

— Все! Нет у меня ничего больше! — ворчал Хорь. — Ну-ка! Пшли вон!

Собаки отскочили на пару шагов, но далеко не ушли — заметили хозяйку, бросились к ней, чуть не сбили. Вода из ведер выплеснулась на снег. Найдена упала на колени, засмеялась, обняла ластящихся псов, потрепала за ушами. Заворковала над ними ласково, как старшая сестра над маленькими еще братьями.

Сойка резко что-то крикнула и улетела, мелькнув ярким пятном.

Хорь опирался на сучковатую палку.

— Где гуляли? — резко спросил он. — Столько времени...

Он хмурился, зло щурил глаза, слепой и зрячий, поджимал губы, но Кася видела, как сквозь напускное недовольство проступает нежность, когда Хорь смотрел на собак и Найдену. Он любил внучку, родная она была или нет.

— Прости, дедушка Хорь, — сказала Кася, ставя ведра на землю. — Это я медленно хожу, не привыкла в гору.

— Да куда ты ставишь! — махнул он рукой. — Вниз неси!

Кася послушно донесла ведра до Хоревой клети-норы, а потом так же послушно помогала ему. Старик, который был в башне и за кашевара, и за лекаря, и за колдуна, если то требовалось, принял ее помощь как должное, будто другого не ждал. Кася кромсала корешки, перетирала травы в глиняных ступках, следила за тем, чтобы из Хоревых котелков и горшочков ничего не сбежало и огонь в очаге не погас. Поначалу неласковый и ворчливый, к обеду он перестал скупиться на похвалу и только охал:

— Хороша девка! Руки из нужного места растут и голова светлая! Смотри, Найдена, возьму ее в ученицы вместо тебя, — пригрозил он внучке.

Найдена хмыкнула, задрала нос:

— Больно ей то надо, у нее есть, кому учить! — и покосилась на Тонду.

Тот сидел и снова из дерева вырезал зверушек. На возню вокруг он и глазом не вел, только изредка перебрасывался с Хорем словом-другим — и возвращался к своему занятию.

— Учиться всегда полезно, — сказал колдун, не отрываясь от деревяшки, которую в руках вертел, будто не знал, что с ней делать. — Тут одно узнаешь, там другое, глядишь — поумнеешь.

Найдена хмыкнула, но отвечать ничего не стала.

Кася, которая помогать вызывалась не по доброте, а из корысти — вот подобреет старик и можно будет у него и про башню спросить, и еще про что выведать — улыбнулась ласковой, тихой улыбкой.

— Давай постель твою на снегу выбью, дедушка, — предложила она. — И оладий напеку.

И стрельнула взглядом в сторону Найдены, разве что язык не показала.

— Для оладий яйца нужны и мука, — вздохнул Хорь. — А у нас круп осталось — птица не наестся. Надо Чугаю в села идти. Что, не привыкла к такой жизни-то, Катаржина? — лукаво спросил он.

— Не привыкла, — не стала врать Кася.

За работой полдня пролетело — как миг. И хорошо, думала Кася, выметая из Хоревой клети сор — уж как справилась. И хорошо, рассуждала она, пока вытряхивала свое покрывало на снегу, больше дел — меньше дурных мыслей в голову лезет. И хорошо, вздохнула она и легла на снег, посмотрела в небо,