Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Серафима нахмуренно обернулась:

— Кого там принесло, а?! — крикнула она.

Кася видела, как подобрался Петер, как Щука на всякий случай руку на нож положил. Только Лиса сидел беспечно, ногу себе на колено закинув, сапог натирал жиром, чтобы блестели лучше.

Тонда все еще спал. Кася проверила его: колдун поднял лохматую голову, посмотрел на нее сонным взглядом, пробормотал что-то и дальше спать свалился.

Дверь открылась, впустив запах холода, и вошла Найдена, стягивая на ходу серую заячью шубку и ставя в угол у входа мешок. Она переоделась в мужской кафтан и порты, опоясалась широким кушаком, за который были заткнуты ножны — и правда разбойничья царевна. Косы светлые по плечам вились из-под шапки. Найдена улыбалась во всю ширь, глаза горели восторгом.

Щука замер. Петер вскинулся:

— Как ты...

— Сбежала, — ответила Найдена и кинулась к Серафиме обниматься, поцеловала хозяйку в щеку, заворковала.

От Найдены веяло морозом, концы кос были влажные от раставшего снега.

— Выпороть бы тебя, Найденка, — сказал Петер, как сплюнул, и сощурился зло. — О дядьке подумала о своем?

— Подумала, — ответила Найдена и села на лавку рядом с Лисой, прильнула к его плечу. Звякнули бубенцы в косах. — Поздно меня пороть, Петер, выросла уже. Тошно было одной сидеть на сундуках, вот я и сбежала. Спасибо Демьянушке, — она хитро посмотрела на Касю. — За коня волшебного. Хороший конь, что метель летит! Корни, бурелом, овраги — все ему что дорожка ровная. А я гостинец привезла! — спохватилась она и метнулась к мешку. — Ты не бойся, дядька Щука, я Хорю сказалась.

— И что Хорь? — спросил Щука. — Что ж он тебя не остановил, дурная голова? Что я брату скажу, если что случится?

— А колдун где? — спросила Найдена, будто Щуку не услышала вовсе. — Куда Тогду дели?

— На печи он спит, — ответил Петер. — Плохо ему от колдунства стало, слег.

Найдена улыбнулась еще шире, блеснули зубы.

— Значит, прав был дедушка, — она выложила на стол сверток. — Вот. Снадобье, чтобы силы восстановить. Кася, водой надо горячей разбавить и колдуну дать. Дед сказал, быстро его на ноги поставит! А это, — она достала запечатанную корчажку. — Это уже нам. И хозяюшке, — Найдена коснулась Серафиминой руки, ласково погладила.

Щука неодобрительно покачал головой:

— Перед важным делом вино...

— Так мы немного! — махнула рукой Найдена. — Там на каждого по чарочке выйдет. Ты как, Кася? Будешь?

— Нет, — ответила Кася.

Она осоловело моргнула, сбросила с себя оцепенение. Взяла сверток, понюхала: пахло травами, медом, полынной горечью отдавало сильно, смолистым чем-то. Подумала: что же это Хорь вчера Тонде не дал ничего? Никаких снадобей, отваров, мазей. Может, предлагал, но Тонда сам отказался, понадеялся, что обойдется?

Она попросила у Серафимы горшок, налила воды и поставила греться.

— Метель там не успокоилась? — спросил Щука.

Найдена оторвалась от блинов, на которые набросилась, будто три дня не ела, помотала головой:

— Как видишь — нет, мело страшно. Если б не коник чудесный, я бы заплутала одна. Ну, дядь Щука, чего ты бледнеешь? — она рассмеялась. — Шучу я. Но правда метет.

Вода грелась медленно. Кася сторожила ее, будто вода могла куда-то сбежать. От того, что появилась Найдена, веселее не стало: как будто бы уже решили все, все продумали, а тут эта — с улыбкой своей широкой, ясной. Того и гляди: махнет косами, звякнут бубенцы, все разрушится.

— Где у тебя чарочки, Серафимушка? — спросила Найдена. — Ах, вот же! Сейчас сделаю все! Ты сиди, родная!

Она стояла рядом, за спиной. Кася чувствовала ее, и тепло, и запах, и движение. Она слышала, как Найдена поставила чарки на печной выступ, заметила краем глаза, как протерла их рукавом, подхватила, унесла.

Вода начала закипать. Кася вытряхнула из обертки снадобье, похожее на брусок смолы, кинула его в горшок, взяла ложку, перемешала. Еще раз принюхалась: полынь, чабрец, мед. Остальное, что там было, ее нюх различить не мог. Зато ведьмовское чутье отзывалось.

Кася не хотела давать Тонде то, что было в горшке.

У стола послышался смех Найдены, голос Лисы, мягкое ворчание Щуки. Кася вздрогнула, когда кто-то встал рядом с ней, чуть не подпрыгнула.

— Помочь? — спросил Петер и подал ей большую глиняную кружку. — Так легче будет.

— С-с-пасибо! — выпалила Кася.

— Ты это, ведьма, — тихо сказал Петер, пока она переливала отвар из горшка в кружку. — Я не прав был. Шутку злую ты со мной сыграла, но я заслужил. Простишь?

— Понял теперь, что я тоже дорого плачу? — Кася повернула к нему лицо.

Петер выглядел смущенно.

— Понял, — он протянул руку, и Кася ее пожала.

— И ты меня прости, — сказала она. — Не надо было... вот так.

Петер криво усмехнулся:

— Может, и не надо было. А, может, я бы по другому и не понял.

Он похлопал ее по плечу.

— Как там колдун-то? Жить будет?

Кася посмотрела на чашку в своих руках, на свое отражение в темном, с маслянистой пленочкой на поверхности взваре. Разогретый, перемешанный, он пах гаже прежнего, уже не травяной горечью, а чем-то совсем другим. От этого другого у Каси ломило виски и к горлу подкатывал ком.

— Будет, — сказала Кася Петеру. — Хорошо с ним все будет!

Из-за печного угла ей под ноги метнулась большая бурая крыса. Кася оступилась, ойкнула, опрокинула горячий взвар, залила себе подол кафтана, колено, сапожок. Сквозь ткань кипятком прожгло, больно! Аж красная пелена перед глазами мелькнула.

За столом затихли. Найдена посмотрела на Касю, презрительно скривилась:

— Что ж ты неуклюжая-то такая, Катаржина? — медовым голосом, не предвещавшим ничего хорошего, спросила она.

Серафима смотрела на Касю испуганно, с жалостью. Взгляд ее метнулся на пол, на котором растеклось темное маслянистое пятно, и Серафима поджала губы: отмывать теперь пол придется.

Петер подхватил Касю под локоть, забрал кружку:

— Сильно обожглась?

— Ничего, — сказала Кася и попыталась шагнуть, пошевелить коленом. Кожу все еще жгло. — Сейчас высохнет, пройдет. Дай тряпку, — сказала она Серафиме. — Я уберу все.

— Жаль только, колдун без лекарства остался, — сказал Лиса со своего места. — А то глядишь — и к ночи бы уже оклемался от своей колдовской хвори.

Взгляд темных степнячьих глаз впился в Касю, как когти хищной птицы в маленькую пичужку.

— Крыса, — прошипела Кася. — Под ноги бросилась! Большая такая!

— Что ж ты брешешь, девка! — возмутилась Серафима. — Нет у меня крыс, всех повывела! На вот! — она бросила Касе серую ветошь. — Вытри, пока не засохло!

Из-под печи на Касю смотрели блестящие маленькие глазки — кикиморка пряталась, зубы скалила, та самая, которая кинулась под ноги. То ли досадить хотела вредной чужачке, то ли напротив — колдуна