Глазок. Сборник мистики и хоррора - Сергей Жоголь

— Ну, нет! — разом выкрикнули Стас и Геша.

Лобыч просто отрицательно замотал головой.

— Рвать надо отсюда, и побыстрей.

Я хотел выругаться, но вдруг из темноты выплыло что-то… Огромное, мрачное. В руках у создания действительно было что-то изогнутое. Без сомнения это была та, о которой говорили мои приятели. Несмотря на довольно прохладную осеннюю ночь, на женщине был лёгкий приталенный сарафан и простенькие туфли на квадратном каблуке. Волосы незнакомки были зачёсаны назад, ни серёжек в ушах, ни колец, ни косметики на лице у неё не было. Возраст женщины определить было сложно, ей могло быть и двадцать и сорок пять. Черты лица грубые, хотя и правильные — ровный нос, плоские губы, не выщипанные брови. Что сразу же бросалась в глаза, так это необычайно крепкий костяк, мощные мышцы и широкие плечи. Так выглядеть могла, пожалуй, спортсменка, но не конькобежка или гимнастка; я бы рискнул предположить, что эта дамочка занимается греблей, или даже тяжёлой атлетикой. А может она метательница молота? Смотрела на нас она с прищуром, ехидно так. Одно из её век всё время дёргалось, в руке, как только она вышла из тени, я действительно распознал серп.

Генка затаил дыхание.

— Что, Игорёк. Хотел убежать, а не получилось. Не спасёт тебя теперь Филиппыч. Спать он пошёл, старый пьяница, — глухим басом произнесла ночная гостья и указала на нас серпом. — А это, кто же, дружки твои? А? Чего, молчишь? Застыл как истукан.

— Э-э-это, вы, ко мне обращаетесь? — тихо спросил Геша.

— К тебе, дурачок, к тебе. К кому же ещё?

— Я ведь уже говорил вам, что не знаю никакого Игорька. Клянусь вам. Вы просто обознались.

Лицо женщины исказилось, кожа на шее натянулась, как паруса при шквальном ветре, веко задёргалось ещё сильнее.

— Не ври мне! Один раз ты меня уже обманул! Больше не получится!

От голоса женщины, похожего на визг кошки, которой наступили на хвост, по моему телу побежали мурашки. Я уже не осуждал Стаса: ни за его крики, ни за рыдания. Генка, конечно красава, — держится молодцом.

— Да и вы наверно замёрзли? Чего-то легко уж больно оделись? Давайте, мы пойдём уже. Не хотите? А что хотите? Можем поискать вашего Игорька. Вы и мы. Все вместе. Какой он из себя? Игорёк?..

Первый раз в жизни меня не напрягало то, что наш Геша такой балабол. Голосок подрагивает, а как «чешет». На Лобыче и Стасе не было лица. Думаю, что и я выглядел не лучше. А ведь я считал себя неробким парнем. Генка продолжал:

— Давайте мы пойдём в ту сторону кладбища, а вы в эту…

— Заткнись, тварь, — не дала договорить женщина. — Больше тебе меня не провести.

Потом случилось самое ужасное. Женщина шагнула к Генке, тот отскочил и укрылся за могильной плитой. Фурия прыгнула, вскочила на монумент и, точно рысь, одним прыжком настигла свою жертву. Она взмахнула серпом, и он прошёл сквозь Генкину шею, как раскалённый нож сквозь пачку масла. Лобыч заорал и бросился бежать, Стас застонал, согнулся и захрипел. Его вырвало. Я стоял на месте, не в силах пошевелиться. Сейчас Генкина голова скатится на землю, рассуждал я, потом колени подогнуться и он, брызжа кровью, рухнет к ногам убийцы. Я почувствовал пустоту. Воздуха не хватало, и я опёрся на ограду. Женщина снова взмахнула серпом, и тот ещё несколько раз прошёл сквозь Генкино тело.

— Ух! Ничего себе, — произнёс Геша.

Его голова не отделилась. Кровавый надрез на шее не проявился. Геша стоял и, выпучив глаза, глупо пялился на нашу ночную гостью.

— Галька! — раздался сиплый голосок. — А ну, бегом, на место. Сколько тебе повторять, что неча людей пугать. Ну, пришли. Ну, посидели малясь. Тут у нас благодать: воздух, берёзки. Брысь дура, не зли меня!

Из темноты возник скрюченный бородатый мужичок в телогрейке, резиновых сапогах и с лопатой на плече. Он подошёл к нашей незнакомке и погрозил кулаком. Та съёжилась, прижала серп к груди и заскулила, точно маленький щенок, получивший увесистого пинка.

— Давай-давай, Галина, топай к себе, — продолжал незнакомец мягче. — Ступай-ступай, а вы, ребята, идите туда, где сидели и приберитесь. Я не против, когда у меня тут посиделки устраивают, лишь бы за собой убирали. Не оставляли грязи так сказать. Вот только бутылочки не трожьте. Оставьте бутылочки-то. Вам они без надобности, а я их собираю. Мне оно лишняя копеечка.

Женщина с серпом как-то чудно стекла к земле, превратившись в непонятное безногое существо и, точно змея, поползла туда, откуда появился наш спаситель.

— Вы кто, — хрипло спросил Геша, потирая шею, — и что это за дамочка с сельхозинвентарём?

Дядька с лопатой подошёл к оградке, вошёл в калитку ближайшего захоронения и поправил покосившийся крестик.

— Это Галька Спирина. Её еще в середине прошлого века тут схоронили, а ей дуре всё неймётся. Известная в своё время была личность. — Мужик присел на корточки, достал из кармана пачку «Беломора», извлёк папиросу и похлопал себя по бокам. — Вот незадача, спички забыл. Есть у кого огонёк?

Я дрожащей рукой достал зажигалку и дал мужику прикурить.

— Что значит — схоронили? Она что же — покойница? — спросил Геша. — А выглядит как живая.

— Конечно покойница. Привидение.

Мы с Гешей переглянулись. Стас, который немного пришёл в себя, тоже подошёл. Лобыча же, и след простыл (как позже выяснилось, он бежал не останавливаясь, до самого дома).

— А что вы имели в виду, когда сказали, что личность известная? — спросил я.

Мужичок прокашлялся и почесал подбородок.

— Рассказал бы я вам, да вот простыл я что-то, горло побаливает. А у вас, случаем, нет чего… ну… для сугреву.

— Водку мы не пьём, но есть пиво, — отрапортовал Геша и вопросительно посмотрел на меня и Стаса. — Там же у нас оставалось?

Я кивнул. Мужичок оскалился.

— Осталось. Осталось. Видел я место, где вы устроились. Сам ни-ни. Без разрешения брать не стал. Во! А водочки точно нет?

— Точно.

— Ну, ладно. Сойдёт и пиво. Меня Филиппыч зовут, работаю я здесь, если что. Ну, пошли?

Мы двинулись меж могил к месту нашего недавнего застолья.

Несколько ворон уже сидели на столике и клевали рассыпанные повсюду чипсы, сухарики и, по мнению всем известного классика-баснописца, своё любимое лакомство — сырную нарезку. Ворон мы разогнали. В траве я отыскал единственную непочатую «Балтику» и протянул Филиппычу.

— Негусто, — покачал головой тот. — Ладно, что есть, то есть.

Филипыч уселся на лавочку, открыл о край стола пробку и, вытерев губы рукавом, начал пить. Бутылку он осушил за раз, вытер с усов пену и икнул.

— История эта ещё