Рассказы 20. Ужастики для взрослых - Дарья Сницарь

– Да заходи уже!

– Вызывали?

– Кофе мне сделай.

«Вот этой чашкой он в меня и запустит».

– Подыми райдер и нарой гостиницу, живо! – Дед оторвался от бумаг. – Эти уроды бронирование просрали…

– Игорь Сергеич… – Эллочка топталась на пороге.

– Не мни сиськи, Элла!

– Соболевский звонил.

– И? – Дед сцепил пальцы в замок.

– Просил провести отправку без него. – Эллочка попятилась.

– И?! – Дед играл желваками.

– И сказал, что не сможет поехать. – Эллочка выдохнула, точно залпом выпила стакан коньяку.

– Чи-и-иво…

Эллочка сбивчиво передала содержание недавнего телефонного разговора: Соболевский болен. У него нервный срыв или нечто подобное. Ему что-то подсыпали, у него галлюцинации. Она многое упустила, но голос Николая дрожал.

Он попросил выяснить контакты вчерашней журналистки. Эллочка позвонила в редакцию, но в штате журнала таких не числится. Единственная Татьяна в их коллективе – бухгалтер, ей сорок семь лет, и в ней сто килограмм.

Главный редактор сказал, что на представление в этот раз никого не посылали, решив сделать большое интервью после гастролей. На приказ Деда связаться с охраной Эллочка отрапортовала, что уже.

В журнале посещений записано удостоверение журналиста и отметка об аккредитации. Дед назвал ее молотком и велел убираться. Эллочка с радостью подчинилась.

* * *

– Спасибо, родная. – Николай положил айфон возле себя.

Поезда приходили и отправлялись, мертвые голоса объявляли станцию. Раз за разом. Николаю чудилось, будто он застрял во времени и находится тут миллионы лет. Словно в клетке.

Эллочка справится. Недаром она у Деда третий год держится. Его отравили, сомнений нет. Не важно где, дома или в гримерке. Важно, что он живой.

Вероятно, это какой-то наркотик, и он поймал трип. Но лучше все же обратиться в больницу. Цель ясна – сорвать выступление, и, кажется, это удалось.

В нос били запахи, удушливые и пряные. Николаю не требовалось поднимать голову: обоняние подарило второе зрение. Он чуял вонь давно немытого тела и перегар – это мужик, накануне пил клюквенный самогон, а на завтрак ел яичницу с луком.

За спиной кто-то семенил. Девушка. Недавно у нее был секс, и она не меняла белье. Толстый мальчик, вышедший из вагона, болен. Он принимает лекарства, его мясо будет с дурным привкусом.

«Твою мать!» – Николай вскочил и побежал к выходу, не обращая внимания на недоуменные взгляды прохожих. Кто-то узнал его, кто-то вертел забытый айфон.

Подошел очередной состав, и приветливый мертвый голос заговорил вновь. Название станции прозвучало похвалой дрессировщика.

Николай стоял на ступенях эскалатора. Фонари, плывущие навстречу сверху вниз, казались окошками еще одного поезда, потустороннего. Неприкаянные души кричали, прижимались к стеклам, но смертные не замечали их.

Запахи сводили с ума. Желудок сократился очередным спазмом, Николай проглотил вязкую массу. Окружающие неприязненно косились. Кабинка дежурной удалялась медленно, словно лента эскалатора тянулась через весь город.

Ступени под ногами проваливались, как талый наст. Николай ухватился за резиновый поручень и мысленно повторял строки попсовой песенки. Тупая рифма отвлекала, вводила в транс.

Очутившись на улице, он оглох. Шуршание колес по асфальту, шорох одежды, шелест пакетов, звяканье смятой жестяной баночки от лимонада, упавшей в урну. Чирканье зажигалки. Город играл чудовищную какофонию, отчаянно фальшивил, сводил с ума.

Николай опустился на четвереньки и помотал головой. Надо выбираться отсюда. Он поднялся, обхватил себя руками и, пошатываясь, побрел вдоль дороги. Он шагал не думая, ноги знали, куда идти.

…Сырая трава остужала голову, моросил дождь. Пахло землей, но не так, как на воле. Воздух не хранил аромат свежего следа или старого помета…

Николай с трудом разлепил веки, кто-то бормотал неподалеку. Липкая грязь пропитала одежду, джинсы промокли, он чувствовал, как ноги покрылись гусиной кожей. Николай оперся на руки. Перед ним красовались две пары берцев.

– Как же так, гражданин? – Бормотание обернулось насмешливым мужским голосом. – Перебрали? – Берцы сместились назад и вбок. – Пакуем.

Четыре сильных руки рывком подняли Николая. Он бы не устоял, но крепкие пальцы впились в плечи.

– Держись, доходяга!

– Погодь, Антох. – Второй голос звучал удивленно. – Я его где-то видел.

Зрение восстановилось, и Николай прокашлялся:

– Мужики… Мужики, мне бы в больницу. Я дресс… дрессировщик, Соболевский.

– Точно! – раздалось сбоку.

Николай повернулся и увидел паренька в форме пэпээсника. За его спиной серел гаражный массив на задворках какого-то жилого сектора.

– Хреново мне…

– Щас все будет. – Паренек поудобнее перехватил Николая, не позволяя ему упасть. – Давай! – шикнул он напарнику.

* * *

Селькупский шаман Сэ́ры-о́лы – Белая голова – длинноволосый, седой и жилистый, как древесный корень, вышел из чума. Небо застилали тяжелые тучи; под елочками, пестревшими желтой хвоей, белыми куропатками гнездились островки снега. Ночью выпал и не растаял, поступь зимы была тяжелой, неспешной.

За узкой полосой мокрого песка темнело Ло́зыль-то, Чертово озеро. Грядущий холод сделал воду чернильной и густой. Грузные волны лениво перекатывались, поглаживаемые северо-восточным ветром.

В этой лености таилось коварство: осенняя вода обжигает, наливает одежду свинцом, замедляет кровь в жилах, утягивает. В утренней дымке проступал остров. Старик прищурил и без того узкие глаза, но Священную сопку на острове различить не сумел.

Сегодня, когда вечернее солнце раскрасит воду в брусничные тона, он сядет в анд – легкую деревянную лодку – и, правя с кормы небольшим веслом, поведет утлое суденышко к острову. Он будет не один.

В котелке над костром закипала уха из щуки, пойманной давеча на Лозыль-то. Огонь – женский дух, но старик разводил его сам. Соплеменники перестали касла́ть – перемещаться по тундре – и осели в поселке, Сэры-олы же истово соблюдал заветы пращуров.

А костер – что костер? Богам от его голода проку нет. В тундре все горячее имеет женское начало: пламя, кровь жертвенного оленя, пар, клубящийся над его распахнутым горлом.

Те́тта-и́миле – земляная старуха, обитающая в небольшом водоеме, на самой вершине Священной сопки – жаждет вернуть утраченное. Если шаману для этого нужно кормить женских духов – пусть.

Озерцо земляной старухи таится, окруженное водами Лозыль-то, как несобранная ягода под снегом. Каждому селькупу при рождении хозяйка сопки дает бересту для люльки, а потом – кедр для гроба.

Так повелось давно, с тех времен, когда святилище богини Ямал-ха́ды на далеком мысе Хаэ́н-Сале́, у берегов соленой воды, украшали не оленьи, а человеческие черепа.

Сегодня шаман совершил святотатство – поставил на Лозыль-то за́городь. Тут рыбачить нельзя: добытая рыба на суше оборачивается голым ребенком. Нельзя черпать воду ничем, кроме берестяного ковша, женщинам нельзя ходить по берегу босиком.

Минувшей ночью шаману явилась Тетта-имиле. В черном платке, в длинной черной юбке, из-под которой виднелись медвежьи лапы, она велела поймать и съесть щуку. Час настал.

Шаман присел на корточки и снял котелок с огня. Уха