Рассказы 20. Ужастики для взрослых - Дарья Сницарь

пахла дымом, на поверхности плавало несколько хвоинок. Сэры-олы зачерпнул ложкой, подул. Теплый бульон казался странным, наваристым, точно добыл он не щуку на Лозыль-то, а муксуна на Оби.

По телу разлилось благодатное тепло. Руки налились силой, как в юности, когда он без промаха метал тынзян – аркан, сплетенный из оленьей кожи.

В те годы он ловко валил жертву, схватившись за ветвистые рога, задирал оленью голову и единым движением ножа насыщал богов живительной влагой. Сегодня тоже будет жертва, но другая…

Сейчас оленеводы спиливают рога. И ненцы, и ханты, и селькупы – все дети великого севера меняют оленьи короны на деньги. Панты северного оленя идут на снадобья.

Молодежь придумала отговорку, мол, без рогов олени скорее набирают вес. Но олень без рогов – как человек без пальцев: не поставишь загородь, не метнешь тынзян, не соберешь дары тундры.

Вдали послышался шум, шаман поднял голову. Резкий механический стрекот нарастал. «Тя́пя-сай», – прошептал Сэры-олы, сердце сжалось.

Имя новорожденному селькупу дают через семь дней. Имя держит душу в теле, власть над именем способна поработить человека. За озорной взгляд Сэры-олы нарек свою черноокую дочь «Тяпя-сай», Беличьи глазки.

В день рождения дочери шамана в небе танцевали зеленые сполохи, а тундра дала много дичи. Тяпя-сай росла рукодельницей. Расшивала малицу причудливым орнаментом, споро ставила чум, поддерживала огонь.

Но чем старше она становилась, тем больше отдалялась. Отдалялась от родителей, от тундры. В Тяпя-сай жила великая сила. Такая же древняя, как Тетта-имиле или Ямал-хада.

Но дочь шамана чуралась этой силы, называла себя Татьяной на русский манер, а вскоре и вовсе упорхнула из родного гнезда в далекую и чужую Москву.

Прислушиваясь к рокоту, шаман носком болотного сапога ковырнул красный мох, стелившийся вокруг его жилища. По легенде этот мох вырос на месте капель крови, вытекшей из детских ступней.

Нерадивые дети обижали мать, и она улетела, обернувшись кукушкой. Раскаявшись, отпрыски пытались вернуть ее, но тщетно.

Шум усилился, вскоре среди невысоких берез, украшенных желтой и красной листвой, показался квадроцикл. Он быстро увеличивался, тарахча, словно гигантский жук.

Старик смежил веки. Физическое зрение покидало его, но внутренний глаз не утратил зоркости. Он улыбнулся кончиками губ. Морщины на обветренном лице пришли в движение, подобные извилистым весенним ручейкам.

Транспорт остановился поодаль, и старик улыбнулся шире. Дочь не забыла его неприязнь к технике. Кора деревьев и листья, кусты и вода – обитель духов. А духи не терпят суеты.

Принято думать, что духи – это бесплотные существа, красноглазые и зубастые, на деле все проще. И сложнее. Духи – частичка природы. Их можно услышать, с ними можно говорить.

Они колышут ветром кусты брусники, вспархивают куропатками, перекатываются обскими волнами через прибрежные камни. Сейчас их благосклонность важна как никогда.

Два года назад шаман отрубил лапу медведю, застреленному пришлыми. Зверя убили не из-за шкуры, не от голода, не для того, чтобы защититься или спасти кого-то. Для удовольствия.

Ильса́т – душа селькупа – после смерти возрождается в медведе. Духи скрыли добычу от пришлых. Когда Сэры-олы подбросил лапу и трижды ударил в бубен, то увидел, что в мертвом звере жил великий шаман, один из древних.

После того как медвежье сердце остановилось, его дух вошел в медвежонка, которого пришлые увезли на большую землю. Два года Сэры-олы ждал знака. Два года селькупы теряли оленей, задранных разгневанными предками.

На новую луну Сэры-олы увидел кукушку, танцевавшую в пламени костра, на другую ночь к нему пришла Тетта-имиле. Старуха обломила и кинула в огонь ветку с Ко́суль-по – дерева духов. Священной березы.

После чего велела разворошить угли и, не теряя времени, передать дочери то, что найдет, а когда передаст – выловить и съесть щуку. Боги вернут дух шамана в тело одного из медведей, обитавших в окрестностях Лозыль-то. Олени перестанут гибнуть.

Но сосуд, в котором сейчас томится душа пращура, не должен оставаться пустым. Для этого нужна жертва. Впервые за много веков жертвой станет человек.

* * *

Узкая деревянная анд скользила по воде. Небольшое легкое весло с негромким плеском погружалось в озеро, направляя лодку к острову. Тяпя-сай сидела на носу, глядя, как отражения туч, похожих на замерзшие клубы дыма, колышутся на поверхности.

Губы девушки вытянулись в тонкую нить. Дно лодки и пара поперечных досок посередине разделяли отца и дочь, словно многие километры.

Сэры-олы правил с кормы. Остров рос, уже отчетливо была видна Священная сопка. Скоро они пристанут к берегу и взойдут на нее. Стариковское сердце тревожно билось.

Зря он затеял тот разговор. Знал ведь, что дочь упряма, знал, что она не отступится, но и он сам был упрям, он сам не мог отступиться, не мог отпустить.

Тяпя-сай злилась, когда он звал ее по родному имени, отказывалась вернуться в лоно тундры, расточала свой дар. Многие шаманы, совершившие сотни камла́ний, не обладали даже толикой ее силы.

Они крепко повздорили, Сэры-олы надеялся, что, согласившись на обряд, Тяпя-сай образумится. Напрасно. Она прямо заявила – это ее последняя дань богам.

Города большой земли с их беспечной жизнью, наполненные людьми, ненадежными, точно старушечья память, оказались милее древнего севера. Север умирал, как умирает исполин, пораженный неизлечимой болезнью.

Сэры-олы и сам пользовался услугами нового мира: участь медвежонка селькупы, живущие в поселке, выяснили из интернета. Они же помогли передать обугленную веточку, похожую на птичью лапку.

Шаман вручил ее одному из поселковых, тот отправил с ближайшим бортом до Салехарда, а оттуда курьерская служба с непроизносимым названием доставила весточку от Земляной старухи в саму Москву. Эта лапка принесла имя жертвы богам.

Так новый мир помог старому. И боги приняли эту помощь, еще не сломленные, но уже не столь могущественные.

Молодые все чаще покидали стойбища и поселки, кресты на покинутых могилах дряхлели и ломались. Не было в этих крестах ничего от русского бога. Новая вера подчинилась отеческим богам, селькупы мазали православные иконы жертвенной кровью.

Север убивали не пришлые, нет. Север убивало само время. Сэры-олы решил попросить прощения у Тяпя-сай, отпустить ее. Но обряд начался, как только они вошли в лодку. Во время обряда говорить нельзя.

С тихим шорохом анд ткнулась в островной берег, поросший травой. Отец и дочь неспешно поднимались на сопку. Те, кто торопится очутиться наверху, часто спотыкаются и по возвращении живут недолго. Тетта-имиле укорачивает их души.

Озерцо на вершине сопки казалось черным. Жухлая листва, устилавшая его, усиливала эту темноту. Чудилось, что здесь поселилась полярная ночь. Она прильнула к поверхности воды и наблюдает за людьми, как притаившийся охотник.

Тяпя-сай развела огонь. В ней уже не угадывалось холеной москвички. Движения дочери