Ариец поневоле — 2 - Петр Алмазный

Швальбе повернулся ко мне. Вся рожа его расплылась в улыбке. Он тоже мне подмигнул и достал из кармана плоскую коробочку с изображением всадника в бурке на фоне горы. Папиросы «Казбек».

Положил перед летчиком, сказал ехидно:

— Вы такие предпочитаете? Сталин курит такие?

А сам придвинул к себе лист бумаги, видимо, собрался записывать правдивые ответы.

— Смотрите, — громко сказал я и указал Швальбе на пачку с горцем на фоне заснеженной горы. Швальбе впился в нее глазами и предсказуемо завис.

Отлично! Я придвинул к себе его папку и открыл ее. Нет диктофона. Две копии уже заданных вопросов, фотографии сбитого самолета, еще какие-то бумажки. Конечно, прослушку могли запрятать до этого где-нибудь в комнате. Но летчика привели сразу перед нашим прибытием, а я внимательно следил за Швальбе. Он сразу подошел к столу и вряд ли что-то подобное мог включить. Хотя… В общем, я пошел на риск.

— У нас мало времени, — сказал я на чистом русском. — Вам надо бежать. Из тюрьмы — невозможно. Но через неделю…

Пришло время офигивать летчику. Вот этого он точно не ожидал. Глазищи у него были, что у твоего краба.

— Да кто ты такой? — только и смог вымолвить он.

— Не важно. После расскажу. Если получится. Слушайте. В тюрьме я вам помочь не смогу. Через неделю примерно приезжают журналисты. Я попробую устроить, чтобы пресс-конференция прошла на аэродроме. Если я укажу точное место и время, когда она состоится, вам смогут помочь наши?

Кажется, он еще ничего не понимал, и слово «пресс-конференция» для него ново. Но инфу усвоил. Сразу спросил:

— Какой именно аэродром?

А черт его знает какой, подумал я. Их что, несколько?

— Примерно десять километров от города на юг, около мандариновой рощи. Много немецких самолетов, транспортники и истребители.

— А, это — дальний.

— Там три зенитки, — предупредил я.

— И счетверенный пулемет, — добавил он.

— Как мне передать информацию?

Он задумался, помахал свободной ладонью перед лицом Швабе. Тот упорно смотрел на папиросного горца. Летчик задумался, потом сказал:

— В городе у Золотой башни у моста перед пирсом есть длинная белая стена. Она вся исписана и изрисована. На ней контрабандисты оставляют послания друг другу. Справа от Мадонны следует написать красным кирпичом. Обязательно красным! Seminu — латинскими буквами. Место, день, точное время события. И подписаться внизу 22.

— Ну дата — понятно. А место? По-русски писать?

— Нацарапай «Dalni». Он поймет, что аэродром Дальний.

— Он? Кто он?

— Не важно.

В общем-то, логично. Не сдавать же явку или связника первому попавшемуся. А тут царапки кирпичом на стене. Любой может написать, любой может посмотреть. Знать бы еще, что это за Семин?

— Смотри, если это засада, я тебя на том свете найду, — сурово предупредил летчик.

— Да ладно, не пугай, пуганый. Давай, кури и готовься выкладывать этому мордовороту чистуху. Это нужно. Журналисты прилетят снимать русского летчика, который в этом признался. Остальное — по твоему усмотрению.

Пилот кивнул и потянулся за папиросой. Сказал по-немецки.

— Эй, лейтенант, а прикурить-то дашь?

Швабе мотнул головой, непонимающе посмотрел на летчика. Достал из кармана бензиновую зажигалку, чиркнул, дал летчику прикурить. Обернулся в мою сторону.

— Он готов говорить, — сказал я.

Лингард просмотрел протокол и расплылся в улыбке. Сейчас он был без своих черных очков, и вот эта улыбка с одним белым зрачком как-то даже пугала.

— Я же говорил! Говорил! — восторгался Лингард, потрясая листком, исписанным карандашом. — Я сразу заявлял, что за этим проектом — будущее! Что иной мальчишка с даром стоит гораздо больше, чем дюжина маститых шпионов.

Оберст прошелся по кабинету, украшенному портретом Гитлера, остановился у окна.

— Только он врет, — сказал Лингард, стоя к нам спиной. — Этот летчик. Он все наврал. Никакой он не доброволец. Он — кадровый русский офицер и коммунист. Его заслали сюда его комиссары. Что скажешь, Пауль?

Лингард обернулся. Мы со Швабе стояли перед ним навытяжку.

— Так точно! — от усердия я чуть было не щелкнул каблуками. — Все точно так, как вы говорите, господин оберст. Этот русский, он надеется превратить встречу с журналистами в трибуну для выражения своих коммунистических идей.

— А откуда ты знаешь про журналистов?

— Так доктор Вебер сказал, — честно ответил я.

— Отлично! Коммунист хочет трибуну? Только это мне и нужно! — рассмеялся Лингард. — Мы дадим ему трибуну! О такой он может только мечтать!

— И еще, про ваш вопрос про завербованных немецких офицеров. Он не знает. Он был курсантом и до таких тайн допущен не был.

— Это не важно. От него сейчас достаточно признания, что он — русский. И, пожалуй, прав твой Вебер. Пресс-конференцию нужно устраивать не в тюрьме этой дыры. И не здесь. А где… Я подумаю. А пока, Швабе, отвезите нашего героя в школу. И еще… возьмите наш автобус и загляните в велосипедную лавку. Этот славный юноша заслужил награду!

Автобус подъехал прямо к дверям особняка, и я с трудно сдерживаемой гордостью представил ребятам свежее приобретение. Новенькие «Викторию» и австрийскую «Вену» для Генриха. Сам же я думал про сказанное Лингардом. И про задание летчика. Значит, связь с подпольем у него есть. То есть — предусмотрена на самый крайний случай. Нет, скорее всего где-то настоящая явка есть, где примут, укроют, снабдят надежными документами. Но ведь не пошлешь туда неизвестно кого. Пусть и со знанием языка. Теперь осталось выяснить время и место. И разузнать, а что именно задумал Лингард на этой пресс-конференции. Какой сюрприз он решил приготовить?

Ребята чуть ли не силой усадили Генриха на «Вену» и принялись обкатывать новую технику. А я вдруг почувствовал сильную усатость и отошел на лавку. Ко мне почти сразу подсел Лотар.

— Ну как ты? — спросил он, посмотрев мне в лицо. — Трудно в чужих мозгах копаться?

Я только кивнул.

— А нас доктор Вебер испанскому учил. Забавный язык, даром, что латинский, мучачо.

Я улыбнулся, смешное слово мучачо я уже знал.

— Скажи, а сегодня утром ты слышал голос Генриха? — вдруг спросил Лотар.

— Да, — признался я. — Словно он мне прямо в ухо орал.

— Значит, не только мне. Я уж думал, крыша у меня поехала. Ты думаешь, Лингард реально хотел заставить