Ариец поневоле — 2 - Петр Алмазный

— Здорово, господин штурм… ой… оберштурм…

— Оберст. Просто господин оберст, — поправил меня Лингард. — Так военные называют подполковников. По-военному скромно.

— Да, господин оберст. Здесь здорово, — сказал я, стараясь придать голову максимальную искренность. — Тепло. Намного теплее, чем у нас. И апельсины. Никогда не думал, что может быть столько апельсинов.

Не знаю, поверил в мою наивную искренность Лингард, или решил мне подыграть, но он прочел мне краткую лекцию про апельсины, что лучшие апельсины растут в Испании, а самые лучшие — в Марокко. От апельсинов перешли к доктору Веберу и к велосипедам. Я рассказал об очень удачной покупке доктором велосипеда в лавке.

— Что? Всего шестьдесят марок? Действительно, очень удачная покупка. А там еще подобные остались? Знаешь что, Пауль… А купи-ка себе велосипед. Даже лучше два. Себе и какому-нибудь своему другу. Этому Генриху, вы, кажется, с ним дружны?

Лингард достал кожаный бумажник и протянул мне две купюры. Я разглядел на одной какого-то дядечку мудрого вида и номинал в 100 рейхсмарок. Ого! Здесь, то есть в Германии — приличные деньги. Средняя месячная зарплата рабочего. А тут — сразу две сотни!

— Нет, ну что вы, господин оберст, я не могу…

— Бери, бери… Купи велосипед себе и этому, Генриху Штрайху. Хотя, ему взрослый будет велик, ему бы подростковый, типа «Одера». Считай, что эта ваша награда за операцию… Я про то, что случилось в Чертовой роще. Точнее — это аванс. Я лично настоял, чтобы все участники операции были достойно вознаграждены. Настоящая награда будет позже. Я распорядился, чтобы в Дойчебанке открыли счета на ваши имена.

— Ну что вы, господин оберст, не стоит, мы же…

— Бери, бери, — сказал он, пряча бумажник в карман.

Что ж, будем считать — взятка. И я эту взятку принял, очень аккуратно сложил и спрятал в карман.

— Скажи-ка, Пауль, — вдруг резко перешел к делу Лингард. — Когда вы с доктором Вебером ездили на допрос к этому русскому летчику, тебе не показалось ничего странным?

— Ну… я до той поры не видел русских. И еще у него дар. Я сразу почувствовал, я даже не думал, что у русского может быть дар.

— Почему же? — спросил Лингард и осекся. — Наверное, вспомнил свою же лекцию на занятии, когда он нам рассказывал, что уникальными способностями могут обладать лишь высшие расы, типа арийской. А тут какой-то русский. Жалкий славянин.

— А какого рода дар? — уточнил он.

— Убеждение. Он сумел убедить доктора Вебера и секретаршу, сидевшую в кабинете, вывести его из комендатуры. И у него почти получилось.

— Да, я читал его отчет. Думаю, доктору стоит поработать над своей защитой от влияний. А тебе удалось… заглянуть в… прошлое этого русского. Или как это у тебя бывает?

— Да, да, — закивал я. — Он учился на пилота в старинном городе Липцк. Странное такое название. И он знает немецкий. Я увидел в его мыслях какой-то полигон и спецгруппу А-5. Там было что-то важное, но он сумел это хитро скрыть.

— Липецк и группа А-5? — Лингард посмотрел в окно автомобиля. Мы стояли у двухэтажного здания с вывеской «Correo» — почта. Приехали.

— Скажи, Пауль, а ты сам, без доктора Вебера сможешь «заглянуть» еще раз в этого русского?

— Вряд ли, — погрустнел я. — Без его тибетского средства…

— А… Его хваленые пилюли. Об этом — не беспокойся.

Лингад достал из кармана блестящую коробочку, обычно в таких хранят медицинские иглы. Протянул ее мне. В коробочке были две лепешки.

— Я готов попробовать, — сказал я, внутренне ликуя.

Мы приехали в комендатуру, меня провели в небольшой кабинет, посадили за стол. Появился знакомый мне Швабе, принес листок с напечатанным текстом. Это были вопросы, которые будут задаваться пленному русскому.

«Ваше настоящее имя. Вы являетесь кадровым офицером русской армии? Как, каким путем, в составе какой группы вы прибыли в Испанию? Вас принуждали, или вы отправились воевать добровольно? Сколько еще русских офицеров сейчас в Испании? Кому вы подчиняетесь, и какое вы получили задание от своего командования? Вы прибыли вместе со своими самолетами? Какая еще военная техника прибыла из Советского Союза? В бомбежках каких городов вы приняли участие? Готовы ли вы к тому, что вас обменяют на немецкого летчика?» И так далее. В принципе, вопросы понятные и интересны больше военной разведке. Хотя журналисты нейтральных стран примерно это же и будут спрашивать.

На отдельном листке было то, что интересовало Лингарда. «Кто из немецких офицеров из особой группы „А-5“, или иных подразделений, приходивших подготовку в Липецком авиационном центре, был завербован советской разведкой?»

Что ж, все понятно. Встретиться, влезть в память — выяснить. А что, если сказать, будто русские Геринга в Липецке завербовали? Он, кажется, в Липецке тоже бывал. Вот веселуха получится! Приемник Гитлера — русский шпион. Я даже улыбнулся такой идее, но Швабе посчитал мою улыбку готовностью к исполнению задания и предложил выйти, чтобы ехать в тюрьму.

Глава 8

Разговор по-русски

Мы прибыли в комендатуру, в ту же самую комнату с трубой вдоль стены, к которой был пристегнут русский. Летчик мне не особо удивился. А вот на Швальбе, на его черную форму, на нарукавную повязку со свастикой он посмотрел неприязненно.

Насчет Швальбе я не беспокоился. Его я «выключу» легко и непринужденно. Я разок уже попробовал, когда он нас в автобусе своими запретами достал. Действительно, туповатый шваб. Смущала папка в его руках. А вдруг там диктофон? Маленький такой, как в кино про Штирлица. Или их позже изобрели? Как бы там не было, первые двадцать минут я молчал и тщательно Швабе подыгрывал. Он задавал вопросы из списка на ужасном французском, летчик продолжал изображать из себя француза и на вопросы отвечать отказывался. Говорил, что он из Марселя, прибыл сюда добровольцем по воле сердца защищать республику от фашистской мрази.

Я сидел за столом чуть сзади Швабе, и когда понял, что тот теряет терпение, и сейчас примется за мордобой, сделал незаметное движение летчику двумя пальцами, словно затягиваюсь папиросой.

— Все, я начал на него воздействовать, — громко сказал я и подмигнул. — Сейчас он начнет признаваться.

И летчик меня понял.

— Хорошо, — сказал он по-немецки. — Если я признаюсь,