Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

— Гостеприимство Крови Честейн не будет осквернено. — Марго подалась вперёд, пригвоздив Деву взглядом. — Ты стоишь теперь в моих залах, Кестрел.

— Странствовали мы к этим залам под обещанием, что правосудие свершится. И не одна я в таком желании, бьюсь об заклад. Эта свинья залита кровью старейших и Восс, и Илон равно.

Кариим встретил взгляд Кестрел, склонив голову.

— Воистину.

Дева вернула кивок, обратив выжидающий взор на Марго.

— Мы, разумеется, не желаем обиды, Императрица, — сказал Паук, ладони вверх. — Мы твои гости, конечно, и не столь дики, чтобы ослушаться законов любезности. И всё же преступления, что этот человек совершил против Шёпота и Железносерда, бесподобны.

— Воистину, — рыкнула Кестрел.

— Мы верим, что финал, что ты ему уготовила, будет… зрелищным?

Императрица встретила взгляд Паука, губы изогнулись едва-едва.

— Воистину. Друг Кариим.

Кестрел моргнула.

— Финал?

— Разумеется, тёмная Дева.

Паук улыбнулся, весь жемчужно-белые клыки и ночно-чёрное величие, и, хоть это и было обращено к Кестрел, Жан-Франсуа всё же ощутил, как содрогнулся от восторга.

— Оскорбление, что этот человек нанёс нам, бесподобно. Его страдание должно быть равно бесподобным. Нет у меня сомнений, что великая Императрица Волков и Людей уготовила казнь, достойную веков.

Марго склонила голову.

— Бог и ангелы отвратят свой взор.

— Но молю тебя, великая Императрица, — взмолился Кариим, подняв руки в сдаче. — Нельзя ли отложить это развлечение лишь на ещё один вечер? Хилый свет рассвета уже давит на эти стены, а долгие мили мы прошли сквозь снег и бурю. Я смыл бы дорожную грязь со своего плаща, согрел бы свои стылые кости кровью какой-нибудь спелой юной штучки и украл бы несколько часов сна без сновидений, прежде чем мы вновь восстанем быть свидетелями восхитительных ужасов, что ты припасла для убийцы нашего отца.

Кариим глянул на Деву, бровь слегка поднята.

— Быть может, мы могли бы отужинать вместе? С немалой нежностью я вспоминаю прежние трапезы.

Кестрел встретила глаза Паука, язык прижат к кончику одного клыка. Жан-Франсуа мог чувствовать, как воздух тлеет меж ними, почти жалея ту кроху, какую Императрица предоставит утолить их жажду. Обернувшись к Императрице, Железная Дева вонзила свирепый пинок Габриэлю в рёбра, и звук трескающейся кости и тихий хрип были единственным ответом.

— Этой ночью, Императрица, Габриэль де Леон умрёт.

Марго улыбнулась.

— С криком.

— Драйганн Дивок из Крови Дивок, сын Лилид, старейший и Приори Неистовых!

Кариим поджал губы, когда крик отдался эхом по стенам.

— О, благословение. Щенок сбежал из конуры и скачет вперёд с виляющим хвостом. Прости меня, Императрица. Но я удалюсь, прежде чем он начнёт пачкать твои ковры. — Паук предложил Деве руку. — Не отужинать ли нам?

— Воистину.

Дева взяла руку Паука, и бок о бок пара пошла по ковру навстречу приближавшемуся Драйганну. И всё же через несколько шагов Кариим помедлил, обернувшись к Жан-Франсуа, поглотив его глазами.

— Не присоединишься ли ты к нам, красавец?

Жан-Франсуа запнулся, рот сух, как пепел. Но Марго ответила вместо него.

— Прости его, Приори. Но у моего сына есть труды, что надо завершить до сумерек.

Паук оглядел Жан-Франсуа с ног до головы.

— Жаль.

И, не оглянувшись, приоры Восс и Илон отвернулись.

Пара миновала Драйганна, когда он шагал к трону Марго, удостоив юного Дивока лишь кратчайшей любезности. Приори Неистовых выглядел наполовину сбитым с толку, наполовину оскорблённым, мрачно глянув через плечо на удалявшуюся чету, когда, громыхнув, остановился пред троном Марго. Золотые клыки блеснули, когда он прорычал:

— Это что ещё за скользкая пизда?

Марго не ответила, глаза прикованы к сыну.

— Что я пропустил? — потребовал Драйганн, переводя взгляд с одного на другого.

— Мрачный Отец Время настиг тебя, Жан-Франсуа, — сказала Марго, совершенно не обращая внимания на Драйганна. — Я желаю рассказа о том, как была сломана чаша. О причине, по которой Восс возжелали её, когда в Шарбурге мы трудились истребить её линию. Мне не важно, какими средствами ты это добудешь. Нет у меня заботы о твоих муках. Горстка часов у тебя, до прихода сумерек. И когда это презренное солнце сядет, ты принесёшь мне истину об этом, или ты умрёшь с криком подле этого отверженного и его сестры, не испытывай меня.

Жан-Франсуа поклонился низко.

— Моя Императрица.

Марго щёлкнула пальцами, и отряд рабов в ливрее Честейн вышел из теней, тяжёлые сапоги звенели по холодному камню. Императрица Волков и Людей махнула на окровавленного отверженного на полу.

— Отнесите это вниз с моим сыном.

Солдаты поклонились, и один склонился вздёрнуть угодника-среброносца с пола. Кровь сочилась с обмякшей челюсти Габриэля, голова свисала, будто шея его уже была сломана. Но Жан-Франсуа всё ещё мог слышать тихий стук сердца Габриэля, дивясь его упрямству, отказу этого глупца просто умереть. Он гадал, что держало угодника-среброносца. Какой был смысл этому человеку медлить в мире, где всякая надежда была потеряна. И зачем он бежал? Не было спасения сквозь эти горы, без припасов и пешком в бушующей буре. Наверняка он знал, что лишь вопрос времени, когда его схватят снова?

Зачем он попросту не покончил с этим? Не избавил себя от этих пыток, пока был шанс? Неужто Последний Угодник-среброносец столь боялся встретить ад, что его ждал?

Или он был слишком глуп, чтобы осознать, что уже мёртв?

— Жан-Франсуа.

Он поднял взгляд от своих раздумий, в глаза существа, что его создало.

— Императрица?

— Не подведи меня.

Он поклонился низко, рука к сердцу.

— Да будет воля твоя.

КНИГА ПЯТАЯ

СПАСИТЕЛЬ

Все Преклонятся.

СИМВОЛ ВЕРЫ КРОВИ ВОСС

I

ЖИВАЯ ЛЕГЕНДА

ЖАН-ФРАНСУА ВЗДОХНУЛ, когда Последний угодник-среброносец наконец открыл свой глаз.

Священное причастие не сумело привести его в чувство после побоев, хотя, по правде, летописец и сам толком не знал, что делает, поднося его. Он знал, что санктус нужно курить особым образом: пламя держать на точном расстоянии от чашечки, дабы кровь обращалась в пар, а не сгорала. Но дым, что струился над липким порошком, выходил чёрным, не красным, да к тому же Габриэль был не настолько в сознании, чтобы вдохнуть хоть