Село - София Фиялова

и напившись, вдруг разоткровенничался и поведал всем про Петра с Мариной. Некрасиво вышло, неправильно. Переврал что-то, конечно, но рассказал, в целом, верно — хотя и не до конца, — а Марина и Пётр его не остановили. И что бы они сказали? Было и было, сделанного не воротишь, а прошлое нечего бередить. Только Вера улучила паузу в его рассказе и перевела тему на невероятно удавшийся шашлык.

Когда-то Марина и Пётр были влюблены. Молоды. Наивны. Пётр собирался в армию, обещал писать, но перед отъездом сказал ей между прочим:

— Не жди. Я, может, в городе останусь. Ты живи тут… Как знаешь.

И он ушёл, а она пообещала ждать. Что было потом — Пётр запретил себе вспоминать. Потому и не ездил сюда почти. Потому и согласился со Светкой, когда той приспичило продать дом.

Уезжая от Марины, он видел впереди блестящее будущее. Города, огни, новых людей, совсем других женщин, деньги — чего уж там скрывать. Но всему этому не суждено было случиться, а теперь жизнь была за серединой. Семьи он не нажил, денег тоже — так, на полноги. А Марина — ей же было столько же лет, сколько ему — сидела теперь напротив, такая же молодая с виду, как и тогда, когда они простились.

И в этот момент стало Петру так горько, как бывает только тогда, когда ты оглядываешься в прошлое и понимаешь, что много раз повернул не в ту сторону и в итоге оказался в самом начале. Вокруг смеялись, говорили, шутили — обо всём и совершенно ни о чём. А Пётр поглядывал на Веру, чью руку аккуратно держал сидящий рядом Дима.

Надо было бы ей сказать. Напомнить, что она про Диму не помнила. Но что бы поменялось? Петра ведь мать предупреждала о Марине — мол, нельзя так. И Светка ему говорила не возвращаться в село — а он тут. Не поверил он им, не поверит и Вера ему. А он — там, где есть, и, может, это и правильно. Может, не стоило откладывать этот момент так долго.

Поэтому, уходя, он сказал Вере, что зайдёт завтра, но обещать не стал.

Когда все разошлись по домам, Серёга тут же завалился спать, хотя было ещё не поздно. А Пётр долго лежал и смотрел в потолок — пока тот не стал неразличим из-за кромешной тьмы за окном.

Всё здесь ему было понятно и известно. Всех здешних он знал как свои пять пальцев. Вере он помог, а дальше — сама разберётся: или вольётся окончательно, или очухается, вспомнит и побежит. Как он когда-то побежал.

Но теперь — набегался.

Пётр вышел на крыльцо и вдохнул свежий полночный воздух. Здесь всегда дышалось иначе, да и думалось, и жилось. Подводя уж самый честный итог, только здесь ему и жилось, а что дальше было — так, театр одного актёра. Он пошёл прочь от дома, нашёл то самое место и опустился на землю. Не помнил, сколько так просидел: всё думал и гонял мысли по кругу. Слышал разговоры проходящих мимо, видел тени, мелькающие в кустах — но ничего не замечал.

И не заметил, как Марина подошла. Просто — раз — и вот она, сидит вместе с ним. И колокол разрывается. Он не удивился и не отпрянул — знал, что она придёт. Ждал.

— Нельзя ж ночью выходить, — заметила Марина с иронией. — Колокол вон звонит.

— А он по мне звонит, — ответил Пётр после паузы.

Он перевёл взгляд на Марину — в свете луны она была совсем другой. Пётр столько лет отворачивался от неё при встрече, а теперь смотрел и не мог оторваться.

— Я вот думаю, — задумчиво проговорил он. — Ты меня тогда обрекла тем, что сделала… Или спасла?

Марина не ответила.

И впервые за много лет не улыбнулась.

Глава 5. Ау

На следующий день Вера проснулась резко. Она чувствовала, что видела в ту ночь сны, но вот какие именно — как ни старалась, вспомнить не могла: стоило ей ухватиться за какую-то мысль, как та, вильнув хвостом, ускользала от неё.

Свет за окном был уже полуденный, но Дима спал, укрывшись одеялом с головой. Вера аккуратно скинула с себя покрывало, встала, прошла в кухню и остановилась. В комнате был бардак: на полу валялась разбитая пустая банка из-под огурцов, на столе были разбросаны салфетки, а одна из тарелок стояла на самом краю раковины, будто кто-то собирался её опрокинуть.

Вера нахмурилась:

— Шерлок, ты что, с ума сошёл? — бросила она через плечо. Кот, спавший на диване, даже не поднял головы. — Шумел ночью, наверное, а я не проснулась. Устала, — добавила Вера себе под нос.

Часы на кухне показывали полпервого дня. Пока Вера сметала осколки, мысли, разгоняясь, начали всё же собираться во что-то понятное — вспоминалось застолье. Много вчера было рассказано, много разлито по стаканам и разложено по тарелкам, а съедено — почти ничего. Всё казалось странным: и улыбки были, и смех, и даже какая-то песня в фальшивом, но очаровательном исполнении Григорьевича. Всё так, и всё не так.

И Дима — заботливый, знакомый, родной до дрожи в сердце. Приехавший без предупреждения. Пришедший в дом так, что никто его не заметил, хотя он мог пройти к участку только по главной дороге, на которой они все стояли в очереди в автолавку. Дима — который вдруг настоял на том, чтобы собрать целое застолье.

Рядом с Димой ей всегда становилось спокойнее — он был постоянной переменной в череде жизненных обстоятельств и встреч. И сейчас в нём, кажется, ничего не поменялось, но, глядя ему в глаза и чувствуя его прикосновение, Вера ловила себя на мысли, что что-то не так. Слишком хорошо. Слишком правильно.

Она выпрямилась и вдруг вспомнила — письма. Вот что было не просто странно, а даже пугающе. Позавчерашний шум на чердаке указывал на то, что кто-то влез в дом, пока её не было. Когда она вернулась от колодца после разговора с Мартой, он спрятался на чердаке и затаился, а через некоторое время — пошумел там, чтобы Вера испугалась и выскочила из дома, и сбежал, когда они с Петром пошли к Серёге. А ночью — вернулся и угодил в капкан.

Но для чего? Ради писем? Или для чего похуже?

Вера вернулась в спальню, открыла шкаф и начала одеваться. Бездумно скользя