Село - София Фиялова

взглядом по своим вещам, она зацепилась за висящую в шкафу серую Димину рубашку — ту, в которой он был накануне. Её Вера отлично помнила, она ей никогда не нравилась, но все попытки от неё избавиться заканчивались провалом — Дима её очень любил. С другой стороны, для дачи — самое то, не жалко.

Рубашка висела неаккуратно, и Вера — больше по привычке — поправила её на вешалке и потянулась застегнуть верхнюю пуговицу. И вдруг заметила, что из нагрудного кармана что-то торчит.

В другой ситуации она ни за что бы так не сделала, но слишком уж хорошо ей был знаком выглядывающий из-за ткани листок в клетку, вырванный из тетради и исписанный совершенно точно её рукой. Вера вытащила его и убедилась: да — это была её записка. Та самая, которую она позавчера вечером нашла на чердаке.

Вера сжала бумажку в пальцах и оглянулась. Дима лежал на кровати и смотрел на неё:

— Ты чего так рано поднялась? — спросил он — но не сонно, а ровно.

— Не рано, — ответила она. — Час дня почти.

— Кошмар, — Дима перелёг на другой бок.

— Дим… — Вера повернулась к кровати и махнула запиской в своей руке. — А это что?

Дима неохотно приоткрыл один глаз и посмотрел на неё:

— Бумажка какая-то. У тебя вчера из кармана выпала, я подобрал, — он снова натянул одеяло на голову. — А давно мы по карманам шаримся?

Вера молчала. Записку она позавчера сложила в несколько раз и убрала глубоко в задний карман — как она могла вылететь?

— Не знаю вообще, зачем ты это сохранила, — буркнул Дима из-под одеяла. — Чтобы запомнить, что у нас был тяжёлый период? Был. Ты плакала. Я знал.

Вера не ответила — только покачала головой и пошла прочь из комнаты.

— Ты куда? — спросил Дима из спальни.

— Прогуляться, — бесцветно отозвалась Вера, снова убирая записку в тот же карман, что и позавчера.

«Дима, я тебя отпускаю. Прости, что так долго держала».

Девять слов было в этой её записке, найденной на чердаке, всего девять — но каких. После вчерашнего застолья она почти забыла про неё — было много дел, много других вопросов. Понятно, что записку она привезла с собой в вещах, а потом случайно убрала в тетрадь вместе с письмами Пелагеи. Но Вера всё ещё не помнила, как её писала.

Да, ей снился сон об этом, но ведь сновидения — не всегда правда. Может, уставший мозг просто подкинул ей удобное объяснение? Но оно и неудобное. Почему она плакала, когда её писала? Почему забыла про её существование? Она не знала никаких других Дим кроме своего. Почему она написала мужу такие странные слова?

Выходя к дороге, Вера заметила краем глаза Аркашу, сидящего на крыльце дома Марты, мельком кивнула ему и свернула было налево — к выезду из села и холму, но тут же замедлила шаг. На лавке у Серёгиного дома сидела Соломонида. Статная, с ровной спиной, она окинула Веру взглядом с ног до головы, никак не отреагировала на её приветствие, а после него заговорила с дребезжащим недовольством в голосе:

— У тебя опять какой-то кипиш ночью был?

Вера остановилась:

— Не было. А что?

— Колокол ночью звонил, — Соломонида повернула голову в сторону, глядя на колокольню на холме. — Вот я и подумала, что опять у тебя что-то происходит.

Колокол звонил? Даже от этого не проснулась? Это же как крепко надо было спать…

— Я не слышала, — Вера пожала плечами. — Спасибо за беспокойство.

Соломонида снова посмотрела на неё, фыркнула, и её лицо исказилось гримасой снисхождения и даже неприязни:

— Нужна ты мне, беспокоиться о тебе, — она поднялась и, прихрамывая, пошла в противоположную от холма сторону.

Вера проводила её взглядом и поймала себя на мысли, что совсем не удивлена. Ей не впервой было встречать людей, которые живут ради того, чтобы за что-то зацепиться. Ну и ладно. Пусть каждый тратит свободное время, как ему угодно.

Из дома Марины и Григорьевича доносились голоса. Есть такая особенность в деревнях и сёлах: если соседи скандалят, каждое слово слышно за много метров — то ли тишина сказывается, то ли в таких местах любого пробирает на сплетни.

— Сделала я, что велено было! — кричала Марина.

— Сделала — не сделала, а срок твой не вышел! — непреклонно отвечал ей Григорьевич.

Вера было прислушалась, но тут же встряхнулась. «Не моё дело», — подумала она и пошла дальше, снова ныряя в суетливый анализ своих наблюдений.

Дима всегда вставал раньше Веры. Это был тот самый человек, которому всё равно, что за окном — будний день, выходной или праздник. Будильник прозвонил в шесть утра — пора вставать. А тут — час дня, а он спит. Тот самый Дима, который в отпуске первым занимал лежак на пляже и говорил, мол «мы сюда не спать приехали». Отчего такая перемена?

Вера вдруг поняла — это второе её ясное воспоминание о Диме с момента приезда в село. Странно. Может, давно стоило выйти из дома и проветриться?

У склона холма, метрах в ста от села, на самой опушке леса обнаружилась лавка, грубо сколоченная из доски и двух пеньков. Вера опустилась на неё и вперила взгляд в землю перед собой. Деревья тихонько шумели листьями, пахло хвоей, скошенной травой, преющей на солнце, и какими-то луговыми цветами. Было даже приятно: красивая природа, свежий воздух и тишина — та самая, настоящая, за которой она сюда и приехала.

Только не было здесь спокойствия и умиротворения. Люди, дома, даже лес, стоящий плотной громадой совсем рядом, и холм, возвышающийся за спиной, ненавязчиво, но ощутимо излучали лёгкую тревогу. Или эта тревога шла изнутри неё?

Ещё в доме, надев те же штаны, что носила последние два дня, Вера убедилась — письмо, найденное у чердачного окна, было на месте, в том же кармане, куда она убрала и свою записку с чердака днём ранее. Она ведь не переоделась после той ночи с капканом, ходила в той же одежде, вот конверт туда же и убрала. Почему вылетела маленькая бумажка, а куда более крупный конверт остался на месте? Или кто-то… Да что «кто-то»? Дима вытащил записку из кармана сам. Но зачем?

— Пётр так и не зашёл, — подумала Вера, но