Село - София Фиялова

— Видал, как приехала. Петька, дурак, испугался ещё меня, — Лукич захохотал.

Вера округлила глаза:

— Так это Вы на дороге были?

— А кто ж?

— Так он чуть в кювет же не улетел! Зачем Вы так?

Старик покачал головой:

— Так я дорогу переходил. Кто ж знал, что он перед собой не смотрит? Я поглядел, что не улетел, да и пошёл своей дорогой. Я за лесом смотрю, а что на дороге делается — пусть ГАИшники разбираются. Но это… Ты не ответила, — он чуть наклонил голову вбок, разглядывая Веру получше. — Ты теперь письма носишь?

— Не ношу, — откликнулась Вера, всё ещё поражённая признанием егеря в том, что именно из-за него Пётр чуть не разбился. — Просто открыла прочесть.

— Пелагеино, да? — тут же догадался Лукич, глядя куда-то в сторону села, и вздохнул. — Она хорошая была. Глупая — но хорошая. Хотя, может, не глупая, а уставшая. Бывает, что и умные на исходе — хуже дураков дел натворят.

— А Вы её знали? — Вера чуть подалась вперёд.

Вот он — человек, который сам заговорил про Пелагею и не осёкся сразу. Может, ещё что-то знает. Дым от их сигарет поднимался ровными струйками, тая в нагретом воздухе.

— Я её и нашёл, — отозвался Лукич негромко. Вера замерла. — Когда уж поздно было. Под деревом лежала, сухая такая. По платочку её дети опознали. Ни птицы, ни зверь не тронули. Значит — своя.

— Своя? — смутилась Вера.

— Ну да. Место-то как? Оно ж не всех берёт.

Лукич говорил медленно, чуть растягивая слова, прежде чем выпустить их из себя, и делал паузы, чтобы затянуться. Вера вдруг осознала, что рядом с ним ей стало спокойно — и сразу насторожилась. Слишком легко. Здесь так не бывает.

— А что с ней случилось? — решилась спросить Вера, почему-то уверенная, что егерь ответит.

— Кто её разберёт, — выдохнул дым Лукич. — Взяла и ушла. Одинокая была, дня через три только соседи хватились — нету её. Дети ейные приезжали, полиция, эти… Как их? Волонтёры. Всё тут исходили. Да и я ходил, мне по службе положено. Только год минул — случайно наткнулся. На той стороне села, почти на опушке лежала, — он посмотрел на Веру и покачал головой. — Ты бояться брось, — сказал он назидательно. — Ты думаешь, она первая, кто так ушёл? Да каждый год таких бабок да заезжих туристов с десяток ищут. Что у нас в лесу, что по области. Не в месте дело, а в случае, — он сделал короткую паузу, и уже другим тоном, будничным, точно прогоняя назойливую мысль, добавил: — Старая была, с сердцем плохо стало — и всё.

Как-то так получалось у местных, что факты, от которых у Веры голова шла кругом, преподносились ими как что-то легко объяснимое, простое и совсем привычное. И правда — ну, ушла одинокая пожилая женщина в лес, стало плохо, не смогла вернуться. Ужасно, страшно и врагу не пожелаешь — но ведь могло такое быть? Могло.

Вера потушила сигарету и опять убрала бычок в пачку. Лукич одобрительно кивнул — видимо, порадовавшись, что у его владений не мусорят. Веру подташнивало: то ли из-за того, что курила на голодный желудок, то ли от того, что они обсуждали. Первое всегда было плохой привычкой, а обсуждение странных происшествий в этом селе тоже превращалось в неприятную обыденность.

— Я долго живу, многое повидал и вижу — накрутила ты себя. Письма вон ейные читаешь, — егерь кивнул в сторону Вериного кармана. — Пелагея — много тебя старше была — и то, как помешалась с этими письмами на старости лет. Всё носила их, прятала, забирала, как по расписанию. Не первый раз я про таких поисковиков слышал. Говорят, после революции приезжали, под холмом копали, в панских развалинах там что-то искали, — он указал пальцем в направлении деревьев. — Ничего не нашли. Но всё равно ещё бывают те, кто думает, что найдёт.

— Вы о чём? — не поняла Вера.

Уже второй человек говорил ей о каких-то поисках в селе. Сначала Марта упомянула, что при Советах в разрушенной панской усадьбе что-то искали, теперь вот — Лукич о том же. Но при чём тут Пелагея?

Фёдор Лукич задумался, а потом, не поднимая глаз, пробормотал:

— Ты ведь читать умеешь. Значит, и понимать должна. Пелагея тоже так сидела, тоже с письмами. Всё писала, всё что-то искала, — Вера молчала. — Носила она их, — продолжил Лукич, кивнув в сторону холма. — Николаю — попу. Он ей отвечал. Только не вслух, а под камень. Разведка у них своя была. Искали, вопросы всем задавали. Шут их знает.

Вера непроизвольно наклонилась к собеседнику:

— Под каким камнем? — спросила она, и слова её прозвучали тише, чем хотелось.

Лукич посидел молча, покачивая носком сапога, подвигал челюстью. Он несколько раз открывал рот, но будто не решался заговорить и вновь его закрывал. Потом егерь затушил свою сигарету, проверил пальцами, что та уже не тлеет, убрал её в карман, поднялся с лавки, поправил ремень с ружьём и сказал, глядя куда-то в сумрак под деревьями:

— Пойдёшь к колокольне — сама увидишь. Только не перепутай, зачем идёшь, — он пожал плечами. — Николай наш… С причудами, — Лукич уже сделал несколько шагов в сторону леса, но остановился и, повернувшись к Вере вполоборота, добавил: — Вглядываться сильно, Вера, — не всегда полезно. Смотри, чтоб как с Пелагеей не вышло.

И егерь просто пошёл своей дорогой — так, как будто всё это было делом привычным: разговор про потерявшуюся в лесу старушку, лавка, женщина с письмом. Вера осталась сидеть.

Пелагея однозначно что-то знала и скрывала — это было ясно ещё из письма, но не было понятно, какую именно тайну она унесла с собой в тёмный лес. Однако теперь Вера знала: был адресат как минимум одного письма, а по словам Лукича — может, и многих. Если кто-то и мог сказать Вере, в чём же ценность писем, которые понадобились кому-то настолько сильно, что он не побоялся проникнуть в её дом дважды — это был батюшка Николай.

В Верином кармане было письмо, которое оставило больше вопросов, чем ответов.

А в голове —