Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

что я сомневался, знало ли вообще Золотое Воинство, что он здесь. Но всё же я знал, что придётся скакать во весь опор, и закинул седло на спину храброго Аржена, пока мой мальчик бил копытами, дыхание дымилось на холоде.

Аарон глядел на юг, губы поджаты.

— Хотел бы я…

— Знаю, Аарон. Ты просто держи ум при себе, а глаза — на тех, кого мы любим. Об остальном позабочусь я.

— Если ты падёшь… я найду способ, Габриэль. Я спасу её, не сомневайся.

— Ни на секунду.

— У меня для тебя кое-что есть. В дорогу.

Нахмурившись, я смотрел, как он шарит под плащом. Но я усмехнулся, когда он вытащил это, — старая солдатская фляжка, с гравировкой львов и скрещённых мечей Леона.

— Не стоило, брат. — Я улыбнулся, отвинтив крышку, чтобы понюхать. — Водка?

Аарон смотрел, как умирает моя улыбка, как осознание занимается в моих глазах.

— Кровь. Моя. Тебе понадобятся силы для того, что впереди.

Я вздохнул, жажда раскручивалась во мне, пока я прятал ту фляжку под плащ.

— Без страха, — прошептал я, крепко обняв его.

Он кивнул, стиснув меня в ответ.

— Лишь ярость.

Холод подкрался к нам — слишком знакомый к тому времени, но не менее жуткий от нашего знакомства. Мы с Аароном разомкнули объятия, и, обернувшись, я узрел то чудовище, того убийцу, того Вечного Короля, что глядел на меня глазами, точно незасыпанная могила. Батист стоял по левую его руку, дыхание кипело в его хладе, Эттьен маячил за моим братом, точно гора в тёмном доспехе. По правую руку Фабьена стояла Моргана, укутанная в кроваво-красный бархат. А пред нею, под холодными ладонями Принца на её плечах, я увидел моего ангела, губы свежи нарумянены кровью. Фабьен глядел через несущиеся снега, Аржен шарахался от ужаса пред ним.

— Мгновение, прежде чем ты покинешь нас, старый друг.

— Ты покидаешь нас, папа́?

Пейшенс смотрела на меня из дуги рук Морганы, кровавые слёзы в её глазах.

— О, не плачь, милая моя, любовь моя, ангел мой дорогой. Это не прощание, но лишь краткое расставание. У благородного отца твоего есть дела, но он скоро вернётся, не сомневайся. Никогда-никогда не покинул бы он тебя.

— Папаша Фабьен говорит правду, папа́?

— Иди сюда, родная.

Я опустился на колени в снег, и Пейшенс подбежала ко мне, лёгкая, как лань, рыдая, когда врезалась мне в грудь. Я встретил взгляд Восса, сердце моё клокотало, пока я сжимал её крепко.

— Я вернусь, малышка. Обещаю.

— Я люблю тебя.

— И я тебя люблю. Никогда-никогда об этом не забывай, что бы ни случилось.

Она отстранилась из моих объятий, встретила мой взгляд.

— А что случится, папа́?

— Буря, малышка. Держись близ дяди Аарона и дяди Батиста, пока она не пройдёт. Слушайся, что они тебе скажут, oui? Будь умницей, пока я не вернусь.

— Oui, папа́.

Я пытался сказать ещё, но горло моё свело горем, и больше слов не шло. Вместо них я вновь прижал её к себе, вдыхая запах её волос, чувствуя её прохладную щёку у своей. Эта красавица, что я создал. Всё, что осталось мне от невесты, которую я любил. Драгоценнейший самоцвет в моём мире, и я покидал её, Боже Всемогущий…

Угодник покачал головой.

— Если бы хоть на каплю меньше висело на весах, я ни за что не смог бы её отпустить. Но я подумал тогда о другой моей дочери. О той, что оставил в когтях дьяволов.

— Два дня и две ночи даю я тебе.

Голос Фабьена рассёк краткое тепло, вновь обратил моё сердце в лёд.

— Не больше и не меньше. Если солнце сядет надо мной и моими во второй раз без вести от тебя, не отвечаю я за ад, что воспоследует.

— Я понимаю.

— Не подведи меня, старый друг.

— Я делаю это не ради тебя. Я делаю это ради каждого сына и каждой дочери, каждого нерождённого младенца. И когда мы встретимся вновь, Фабьен, клянусь Богом, у нас с тобой будет долгий, тяжёлый разговор. О том, что ты сделал с Астрид. Что ты сделал с этим миром.

Восс лишь улыбнулся, покосившись на едва светлеющие восточные небеса. Он не издал ни звука. Но теперь я знал доподлинно. Неважно, что всё прочее, что он нам наговорил, было ложью. Я слышал заново те слова, что он произнёс в трапезной, — лавину, обрушившуюся на всё, что я знал.

Сие великое творение, и низвергнуто руками столь слабыми и малочисленными?

Двадцать шесть лет мы гадали. Двадцать шесть лет всякий ничтожный поп, и кабацкий философ, и безумец, малюющий дерьмом, выдвигали свою теорию о смерти дней. Иные говорили, что звезда пала за морем и пожары её подняли дым столь густой, что он зачернил солнце. Иные говорили, что на небесах была ещё одна война, что Бог низверг мятежных ангелов с такой злобой, что земля была выброшена ввысь и повисла завесой меж его царством и адом. Но теперь я знал правду.

Сие великое творение, назвал он его. Но что он имел в виду, что хотел сказать…

Последний угодник-среброносец стиснул челюсть, яд на языке.

— Моё великое творение.

Это был он.

Как-то. Каким-то образом.

Это всегда был он.

Я вспомнил тогда своё видение — тот живой сон, что я узрел, испив святой крови Диор в Леоне. Змея, что пожрала город, где родилась моя матушка. Ту звезду, сияющую над заливом Антуана. Волки на юге. Во́роны на востоке. А на севере, через залив Кингсгрейв и мрачные горы Замеск, вздымаясь над руинами Шарбурга… та огромная рука. Её пять пальцев тянулись когтями вверх из земли, смыкаясь вокруг солнца и срывая его с неба.

Я встретил взгляд Фабьена, ответив на его улыбку.

— Скоро.

И в рассвет я поскакал.

VI

ВСЕГДА

ТИШИНА БЫЛА кровавым пятном, расползавшимся, пока не заполнила каждый угол камеры.

Истина была дымом, приторным и мерзким на вкус.

— Восс.

Жан-Франсуа провёл пером по губам, глаза на угоднике.

— Мертводнь был делом рук Восса.

— Oui.

Габриэль протянул одну дрожащую руку, взгляд прикован к бутыли, которую Жан-Франсуа выхватил у него, теперь стоявшей на холодном камне подле его кресла. Со вздохом летописец налил им обоим по кубку, губа его скривилась, когда он увидел,