Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

Я взревел, потянувшись к поводьям Батиста, Розочка резко осадила, и чернопалый вскрикнул, едва не вылетев из седла. Лаки оглянулся на мой крик, но Виктория уже не могла остановиться — храбрая сосья перемахнула изгородь на дорогу перед порчеными, копыта ударили в грязь и дёрн, пробив с треском слой соломы, которым он был прикрыт, и нырнула головой вниз в ловчую яму под ним.

Я услышал, как кричит Виктория, как ревёт Лаклан, как земля проваливается под ними. Несколько порченых рухнули в яму следом, а вампиры позади перепрыгивали огромную дыру, теперь зиявшую в дороге, тридцати футов в длину и пятнадцати в поперечнике. Они метнулись дальше, к городу и добыче, но из-за тех разбитых стен теперь поднялись фигуры — десятка два лучников в чёрных накидках и кольчугах. Они держали странные арбалеты, железные прицелы которых венчались кольцами горящего пламени. И по приказу той черноволосой девы они дали залп, и стрелы прочертили тьму. Каждый арбалет выпускал не один болт, а дюжину, и они вспыхивали огнём, словно по волшебству, уложив половину грязнокровок единым ударом.

— Заряжай! — крикнула дева.

Я слетел с седла Аржена, думая лишь о Лаклане. За краем той ямы я не видел ничего, кроме длинных теней деревянных кольев, заточенных в жуткие острия. Солёно-сладкий запах крови висел в воздухе; я услышал рёв Лаклана, гулкий выстрел колесцового пистолета. Передо мной вздыбился грязнокровка, лохмотья в огне. Я срубил его Пьющей Пепел, и кость разошлась, как масло, прохладный багрянец плеснул мне в лицо. Тогда я заплясал среди порченых, отделяя головы от пылающих шей и ноги от горящих торсов, потерявшись в поэзии стали. Пьющая Пепел запела — слова всё на том странном, дивном языке, но сама песнь так светла и полна радости, что, клянусь, я едва не ощутил слёзы в глазах.

Наверху, на стенах, дева вскинула прекрасный длинный меч, лезвие которого было вытравлено узором, похожим на пламя. Когда она повернула рукоять, я услышал щёлк металлических пружин, железа о трут, и, словно по волшебству, клинок её вспыхнул огнём. С криком «За Леон!» дева прыгнула со стен, врубаясь теперь в гущу нежити, рубя и кромсая своим горящим клинком, ревя от ненависти, пока холоднокровки падали вокруг неё. Её лучники подняли луки, каждый вогнал в ложе длинный тонкий короб, прежде чем дать ещё один залп. Воздух наполнился новыми горящими стрелами, шипящими в полёте, шух-шух-шух! Холоднокровки падали, как пшеница под серпом, и большинство были слишком сгнившими, чтобы издать хоть звук, пока горели.

А затем всё кончилось. Земля усеяна тлеющими трупами, чёрный дымный смрад горящей плоти недостаточен, чтобы вполне утопить мою бушующую жажду. Я ломился от неё, и меня сильно подмывало слизать кровавое месиво с губ, с посеребрённых рук, с тёмной стали клинка Пью. Вместо этого я, шатаясь, побрёл к яме, Батист рядом, окровавленный боевой молот в руке.

— Лаки?

— Сладчайший, мать его, Спаситель, — раздался стон.

Глянув вниз, я увидел его на дне ямы, обмякшего и залитого кровью. Три порченых валялись кусками вокруг него, но самого Лаки пронзило заострёнными кольями сквозь живот и плечо, а его бедная храбрая сосья Виктория была мертва — пробитая теми же жестокими копьями сквозь грудь и горло, она истекла кровью в грязь.

Лаки охнул, выдёргивая обломок кола из живота, клыки залиты красным.

— Подсобить? — спросил я.

— Лучше п-подбрюшить12, — простонал он, прижимая окровавленную ладонь к зияющей ране и нашаривая трубку. — М-минутку дай, а?

— Заряжай, — раздалась тихая команда.

Я услышал лязг арбалетов, и Батист толкнул меня в локоть.

— Габ…

Подняв взгляд, я обнаружил, что та рота лучников на разбитых стенах теперь целится в меня сквозь свои горящие прицелы. Их было двадцать, покрытых шрамами, закалённых в боях, и у каждого на лбу был начертан круг пепла. Вглядевшись, я понял, что их арбалеты — механизмы, чудеса из стали и шестерён, что позволяли выпускать дюжину стрел из подпружиненных колчанов одним нажатием, поджигая их, когда они проносились сквозь те горящие прицелы. Глаза их были холодны, лица угрюмы, а более всех — у девы, что вела их, стоявшей перед стенами с горящим мечом в руке. Я увидел, что и её клинок был механический — какой-то запас лампового масла в рукояти, заподозрил я, поджигаемый кремнём и искрой, — хитро, спору нет, но и близко не волшебство. Масло теперь иссякало, пламя чадило. Но огонь всё ещё горел в её глазу, когда она заговорила.

— Назовите ваше имя и дело.

Я смотрел в ответ, Пьющая Пепел капала в моей руке, всё ещё напевая ту серебряную арию у меня в уме.

— Что ж, не такой благодарности я ожидал, мадам.

— Благодарности? — сплюнула она, оглядывая бойню вокруг. — Ты едва не загубил всю нашу западню, дурак ты набитый. Да ещё и угробил при этом своего дурака-приятеля.

— Он не мёртв. Хотя его гордость, верно, кровоточит.

— И п-почки тоже, — раздался низкий стон из ямы.

— Мы пришли с миром, мадам, — крикнул Батист. — Желая помочь вам в том, что выглядело как битва за вашу жизнь. Уж это-то заслуживает приветствия поласковее?

Взгляд женщины сузился, твёрдый, как чёрный жемчуг. Она была урождённой нордлундкой, бледнокожей, с острой челюстью, на несколько лет старше меня. Чёрные волосы подстрижены длинной чёлкой над кожаной повязкой на глазу. Несмотря на ожоговый шрам вдоль щеки, кое-кто назвал бы её красивой, но была в ней холодность, жестокая, как зимний рассвет. Длинный клинок в её руке был хорошо ношен, а на кожаном дублете над сердцем я увидел герб из сияющего золота: меч, увитый пламенем. Я заметил, что и её люди носили его — не из драгоценного металла, но вырезанный из дерева или кости. Тот же я видел в Сан-Мишоне, выведенный серебром на коже людей, которых звал братьями и друзьями.

Герб моего тёзки.

Гавриил, Ангел Огня.

— Вы вторглись во владения моего благородного господина, — объявила она. — И Всемогущий Бог свидетель, я довольно долго сражалась с нежитью, чтобы распознать её гнусные чары, когда вижу их. Ваша сила нечестива. Ваш друг должен быть трупом. Вы рабы в лучшем случае, слуги падших — в худшем. Назовите ваше имя и дело — или умрите там, где стоите.

— Ты умрёшь прежде, чем приказ сорвётся с твоих губ, petite chasseuse.

Лучники обернулись на этот голос, шипя от удивления, когда