Заброшенный лагерь - Влад Райбер

Рядом с кроватью на столике копились тарелки и чашки.

— Мам, а когда я уже выздоровею? — иногда спрашивал я.

Она улыбалась с грустинкой в глазах:

— Милый, откуда же я знаю? Наверное, уже скоро.

А «скоро» — это когда? Всё в жизни текло медленно. И я бы совсем раскис, если бы не друзья, которые разговаривали со мной по ночам. Сначала я пугался их облика: трясся под одеялом, когда они являлись.

Сердце болезненно ударялось о рёбра, как только раздавался тот резкий грохот. Это на окно забиралась Лохматая. Так я её называл. Она запрыгивала на мой подоконник и оставалась сидеть там. У неё были длинные чёрные волосы до пояса, которые покрывали тощую спину с торчащим позвоночником. Лохматая скребла по стеклу отросшими жёлтыми ногтями. Я видел в её тёмных глазищах хищный азарт. Чёрные сухие губы были слишком короткими, чтобы спрятать здоровенную челюсть.

Лохматая говорила не часто. Обычно она издавала какие-то утробные жуткие звуки или повторяла слово «мама», как потерявшийся ребёнок. Но ребёнком она не была. Это чудовище напоминало взрослую женщину.

По ночам Лохматая появлялась в саду перед домом. Долго лазала под окнами, а потом запрыгивала ко мне и пугала своим видом. Её густая тень ложилась на одеяло и словно придавливала.

Я считал, что она желает мне навредить, пока Лохматая не принесла задушенную крысу. Это был мерзкий подарок, но мне стало ясно, что чудище хочет подружиться…

Со временем я даже перестал закрывать окно, и нас с Лохматой разделяла только москитная сетка.

Потом я узнал, что со мной рядом не одно чудище, а два. Второй монстр всегда был в моей комнате — прятался в приоткрытом шкафу. Я называл его «Дутый» за распухшее тело с жирными складками. Дутый смотрел на меня, разинув огромную пасть. И я был уверен, что рано или поздно он сожрёт меня.

Но и он оказался дружелюбным. И даже более разговорчивым, чем Лохматая. Дутый басил как труба. Он часто жаловался на свою жизнь взаперти. Говорил, что уже давно застрял в этом шкафу из-за своей полноты и больше не может выйти…

Ночью я не торопился засыпать. Ждал, когда в доме всё стихнет и мои друзья решатся со мной поболтать.

Лохматая с грохотом запрыгнула на подоконник. И я даже обрадовался. Её лицо больше не казалось страшным. Скорее привычным. Она принесла в своих волосах запахи холодного ветра, влажной земли, молодой травы и цветущей черешни.

— Ты пахнешь весной, — сказал я.

— Мама, — жалобно всплакнула Лохматая, будто вспомнила что-то печальное.

— А я скучаю по зиме, ведь это так красиво, когда падает снег, — прогудел Дутый из шкафа.

— Хватит зимы, она ведь только закончилась, — поспорил я, но мне и самому стало грустно.

Ведь я, как и этот жирный монстр, сидел взаперти и давно не бывал снаружи.

Лохматая могла сколько угодно быть на улице, лазать по кустам, гоняться за мелкими животными… эх… завидно.

Той ночью мне приснилось, как я иду по улице. Иду, иду и не останавливаюсь.

А утром опять всё та же комната, тарелка каши, кружка чая и утренние лекарства на столике перед кроватью. Мягкие пальцы погладили меня по плечу. Под синим гель-лаком отросли настоящие ногти…

— Мама, а можно мне погулять? — спросил я.

— Погулять? — её усталые глаза вдруг расширились. — Что ты меня спрашиваешь? Конечно! Погуляй в саду вокруг дома. Это пойдёт тебе на пользу. Только сначала всё съешь.

Пища не приносила удовольствия. Еда стала работой. Я не чувствовал никакого вкуса, кроме горечи. Такой была и каша, и фрукты.

Я всё доел, выпил лекарства и даже эти простые действия заставили почувствовать усталость во всём теле.

Но я не передумал — натянул джинсы, что давно валялись на полу. Терпя болезненный озноб, влез в толстовку. Прошагал в коридор, нашёл свои ботинки. Они были покрыты толстым слоем пыли, к тому же стали мне малы и сильно жали…

В глазах рябило, но руки помнили, как завязывать шнурки. Я открыл дверь, вышел на крыльцо. Ноги были так слабы, что меня шатало. Воздух непривычно влажный. Ледяные капли оседали в горле. Голова шла кругом от дыхания. Я хотел пройтись среди цветущих черешен в запущенном саду, но сделал шаг и упал с лестницы.

Похоже, успел разучиться пользоваться ступеньками… Упал на четвереньки, и моё нутро вывернуло наизнанку. Меня рвало до жжения в горле. Это прекращалось, я кашлял, а затем снова начиналась рвота.

Было так плохо и страшно. Я думал, что умру. Меня обхватили руки под грудью, и я почувствовал тугие мышцы. Она имела силу, которой не было у меня.

— Мама, отнеси меня в комнату…

Она вытирала мне рот влажными салфетками. Стягивала и собирала в комок запачканную одежду. Мне было стыдно за свою болезнь.

— Мама, я, наверное, никогда не выздоровею.

— Не говори ерунду! — Она не выносила такого настроения. — Тебе уже лучше! Ты разговариваешь и делаешь уроки. Раньше ты вообще ничего не соображал. Даже не узнавал меня… Всё с тобой в порядке! Надо просто набраться терпения и лечиться. Мне больше не страшно за тебя, и ты тоже не бойся. Всё будет хорошо.

Эти слова не помогли. Я сожалел о неудавшейся прогулке. Мне хотелось на волю, чтобы снова стать частью большого мира. Но болезнь заперла меня в доме. В далёкой глуши, где неслышно детских голосов.

Ночью я старался не уснуть. Ждал, когда друзья со мной заговорят. Особенно хотелось увидеть Лохматую. Пусть эта женщина почти не разговаривала, но она приносила на себе запахи живой природы. В тот раз она пахла древесной корой, хвойными иголками и талым снегом.

Значит, бегала по лесам. И опять принесла мне подарок — рыжую крысу со сломанной шеей.

Я хотел рассказать Лохматой, каким несчастным себя чувствую и как было бы здорово стать таким же чудовищем. Выпрыгнуть в окно и мчаться во весь опор.

Дутый меня перебил. Он выглянул из шкафа и сказал:

— В нашем доме завёлся новый монстр. Жуткий и кровожадный. Я никогда таких не видел…

— Что ему тут нужно? — спросил я.

— Не знаю! — гудел Дутый, а его огромный рот дрожал.

— Он может навредить мне или маме?

— Этого я тоже не знаю.

Я лежал в своей постели, окружённый тишиной ночи. Старый пол скрипнул, послышалось шарканье, кто-то неспешно приближался к комнате.

Ужас охватил меня целиком. Я не мог