Сады ночи - Грег Ф. Гифьюн

— Как уместно. — Она кладёт книгу на колени. — Вы знакомы с мифом о Сизифе?

Он роется в памяти. — Это тот, кто должен был катить камень в гору в течение всей вечности?

Она кивает. — Сизиф был проклят богами в подземный мир, где был осуждён катить камень — по существу, валун — на склон горы до самой вершины. Достигнув её, камень скатывался обратно, и Сизиф был вынужден начинать снова. Изнурительный труд был его наказанием — бессмысленный, безнадёжный и повторяющийся. Он был проклят за то, что бравировал страстной любовью к жизни, ненавидел смерть и похитил тайны богов. Это, конечно, восхитительная метафора тщетности жизни, борьбы и пытки разума, тела и души, которая так часто кажется лишённой смысла. Но Камю интересовало не восхождение Сизифа, а именно его спуск. Он пишет, что самое захватывающее в этой истории — когда камень скатывается к подножию горы и Сизиф идёт вниз следом, чтобы начать всё сначала. Ибо именно в этом спуске — когда он погружается всё глубже в подземный мир и тьму, к которым боги прикрепили его цепями, — Сизиф сознательно осмысляет свой ад, осознаёт его последствия и продолжает идти. И именно тогда, предполагает Камю, Сизиф побеждает свой приговор. Камю изображает Сизифа человеком, для которого мука вечна. Но также — человеком, который через неизменную пытку стал лучше и сильнее камня. В этом смысле Сизиф возвышается над ужасами своего существования и становится своего рода героем. В своём торжестве над камнем — даже будучи по-прежнему прикованным к тому, чтобы снова и снова катить его в гору, — Сизиф вырывает свою судьбу из рук богов и возвращает её в свои собственные. Не надо бунтовать против камня. Надо обнять его и бросить вызов пытке, и в этом презрении к своей судьбе — доброй или злой — в конечном счёте стать  камнем. В этот момент камень побеждён, и человек, в самом истинном смысле слова, свободен. Как Камю столь красноречиво написал: « Нет такой судьбы, которую не преодолело бы презрение ».

Страх поднимается...

Слушайте то, что вам предстоит скоро услышать.

Марк вспоминает эти слова. Готов поклясться: он слышал их однажды — произнесёнными мужчиной в аллее. И как тогда, они вызывают что-то из глубины внутри него — нечто иначе дремлющее. — Я знаю эту цитату, — говорит он, сердце учащается. — Я... я знаю её.

— Синхронность снова в деле, — говорит Уилма.

Он отвечает алгоритмом томления — мучительным голодом по пониманию в лабиринте скрытых и нечестивых конфигураций, уравнений и возможностей. В далёких мирах рушатся древние храмы; обломки падают сквозь его истерзанный разум, точно дождь из толчёного стекла. И всё это время укутанные в саваны фигуры из его снов безмолвно и неподвижно наблюдают с бдительными глазами проклятых. Укрытия не будет, не будет и убежища. Не теперь. Он понимает это сейчас. Его путь предопределён. Возможно, так было всегда.

Как Сизиф, у него мало надежды на спасение — лишь возможное торжество просветления. Он воображает себя в свободном падении, плавно спирально уходящим в глубокую воду; киты поют ему, пока он скользит к ржавым, поросшим ракушками воротам подземного мира.

— Ты знал, что твой брат умрёт? — внезапно спрашивает Марк.

— Да. Он положил голову мне на колени, и я сказала, что можно спать.

— Ты боялась?

— Да. Но его страхи к тому времени уже ушли.

— Зачем маленькому мальчику умирать так?

— Зачем кому-либо из нас страдать? Потому что Бог — жестокий и не любящий монстр, или именно через такие вещи мы достигаем истинного просветления? — Она пожимает плечами. — У нас всех есть роли в этой жизни, дорогой. У всех нас есть цель. И, как и в жизни, эти роли есть у нас в смерти. Они не всегда те, на которые мы надеялись или которые выбрали бы, — но таких вещей нам не решать. Или, быть может, решать. Быть может, мы сами выбрали свои судьбы ради некоей высшей цели, которую пока не можем вспомнить. Одни приходят, чтобы страдать, одни — чтобы просвещать, одни — чтобы вести, одни — чтобы следовать. Все приходят, чтобы умереть. И правильно — бороться, сражаться за свою жизнь. Стремление к выживанию естественно почти для всего живого. Но так же естественна и смерть. Освобождение. Сдача. В конце концов, можно спать.

Далёкие воспоминания зовут его, отрывки неспокойных морских вод...

— Послушайте, я не мудрец, — признаётся Уилма, — никакая не добрая фея. Но вот что я знаю. Независимо от того, какую мифологию исповедовать, общая нить, проходящая через большинство из них, такова: давным-давно началась эпоха Человека, Земля стала нашей. С тех пор боги ждут, зная: однажды мы совершим необходимые промахи, которые позволят им забрать всё обратно. В наши чернейшие моменты, Марк, именно тогда они вырвут её, если мы не ухватимся крепче. Потому что в те моменты умирает наша человечность. Но только если мы позволим.

Хруст кости... брызги крови... крики агонии...

Он не будет покорно соскальзывать в безумие. Не сейчас. Если эта одержимость и возьмёт его, то не без борьбы. Он уйдёт с боем.

— Ну, вот нечто неожиданное. — Уилма встаёт с кресла, идёт к окну и отдёргивает штору, чтобы впустить больше света. Пошёл снег. — Странно: небо потемнело — я думала, будет ещё