Сады ночи - Грег Ф. Гифьюн

— Мне пора возвращаться.

— Наверное, лучше. Неизвестно, насколько плохим это станет. Мой мобильный в сумке. — Она направляется обратно в кухню. — Вы можете воспользоваться им, чтобы позвонить жене и —

— Я найду дорогу. — Марк достаёт пальто с подлокотника дивана.

— Уверены?

Он протягивает ей руку. Она принимает её. — Спасибо, — говорит он, — за всё.

— Ну что вы, это вы скрасили мне компанию.

Они держатся за руки и смотрят в глаза друг другу несколько секунд, прежде чем отпускают. В эту минуту эта женщина — бывший мальчик, — одна в своём лесном домике с кошкой и воспоминаниями, с призраками возлюбленных и братьев и потускневшими снами богов, тонущих в полусне страждущих, — кажется чем-то большим, чем просто человек. И всё же именно её человечность делает её реальной, настоящей, а не воображаемой. Как и он, она — в равной мере плоть, кровь и кость, как и дух, загадка и миф.

В ближайшей дровяной печи полено оседает с треском и шипением.

Огонь смещается, разгорается ярче.

Уилма провожает Марка до двери, открывает её и смотрит на снег, падающий между деревьями. Холодный ветер врывается внутрь, но она, кажется, не замечает. — Надеюсь, вы найдёте нужные ответы, и надеюсь, они подарят вам покой. — Она улыбается — с лёгкой лукавой радостью. — Ганс Христиан Андерсен сказал: «Жизнь каждого человека — это сказка, написанная пальцами Бога». Может, он был прав, а может, и нет. В любом случае просто помните: какими бы чарующими они ни были — в сказках леса всегда тёмные.

Семь

Марк движется меж деревьев в поисках тропы обратно к шале. Дымные клубы дыхания вырываются из ноздрей и рта, смешиваясь с кружением снежинок и образуя странное облако вокруг его головы. Точно нимб,  думает он, нимб из замёрзших, ослепительно тонких крохотных лезвий.

— Не давайте им вас провести, — всегда говорил ему Арчи, его сосед по больничной палате. Коренастый мужчина средних лет, шаркавший в пижаме и стоптанных тапочках и беспрестанно черкавший в потрёпанной записной книжке, которую никогда не выпускал из виду, он часами просиживал на краю кровати, уставившись в пространство, с нахмуренным лбом и беззвучно шевелящимися губами. Он без конца проводил рукой по лысой голове и пространно рассуждал о многочисленных заговорах, которые, он был уверен, постоянно плетутся против человечества. — Они ходят и открывают двери, не зная, что на той стороне, видите ли? И потом заставляют нас нестись через них, видите ли? Я знаю, потому что сам когда-то открывал те двери. Теперь я просто подопытная крыса, как и все вы, бедные простаки.

По слухам в отделении, Арчи когда-то был успешным инженером-электриком в одном из ведущих университетов страны и специализировался на изучении и применении электромагнетизма, который он описывал как «наряду с гравитацией — наиважнейшую и мощнейшую силу во вселенной».

Марк до сих пор не уверен, есть ли в этом что-то правдивое об Арчи, но нет никаких сомнений: это человек, для которого линия между безумием и блеском тоньше папиросной бумаги. В любом случае всем было известно: Арчи — постоянный. Он был госпитализирован с начала восьмидесятых. Он больше никогда не выйдет домой. И сам это знал.

Торопясь по холодному лесу, Марк вспоминает одно утро, когда раздавали таблетки. Арчи изучал пилюли в маленьком бумажном стаканчике — как всегда, — а потом, прежде чем запрокинуть их, безнадёжно улыбнулся Марку и проглотил. — Химический апокалипсис, — прошептал он. — Вот что это такое, видите ли? Все эти таблетки и порошки, и уколы, и жидкости на каждом телеканале, на каждой странице журнала, на каждом щите, в каждой домашней аптечке, заполняющие шкафы каждой больницы, — вот как они это делают. Никаких танков на улицах, никакого военного положения, тюремных лагерей, никаких вторжений пришельцев на металлических кораблях. Просто химический апокалипсис, дружище, — вот что это. Он уже начался, видите ли? Они заберут всё у нас, пока мы одурманены, жирны, ленивы, самодовольны и невежественны. И знаете, почему им это сойдёт с рук? Потому что мы сами им это отдадим, видите ли? Мы думаем, что умны, стоим выше всего этого, слишком осведомлены и сообразительны, чтобы беспокоиться о такой чепухе. Подумайте ещё раз. Мир засыпает. И именно тогда они проникают в наши головы и крадут всё, прежде чем мы успеваем заметить пропажу. Как и здесь — кто знает, что они делают с нами, пока мы спим? Мы павшие, видите ли? Это всё испытание — эксперимент, пошедший не так.

Даже сейчас — а может, особенно сейчас — Марк не может не задаться вопросом: а вдруг этот безумный чёрт был прав? В конце концов, вот он — заблудился в лесу, и уже начинается шёпот: голоса напоминают, что стоит вернуться в шале и принять пару таблеток — и всё стало бы намного лучше. Он был бы спокоен и расслаблен, и, хотя вся эта неразбериха не исчезла бы полностью, он, по крайней мере, уже не был бы так озабочен ею. Разве ты не хочешь покоя? Разве ты не хочешь, чтобы твой разум успокоился и перестал бороться с тобой?

— Наш разум нередко подобен бурям, — говорила ему однажды доктор Берри. — И лжецам.

Сосредоточься,