Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

как видно. И, прокравшись в ту разрушенную церковь с горсткой своих рабов, твоя кровная племянница наткнулась на то, что осталось после нас. Тело Диор, холодное, и окровавленное, и безжизненное на камне. Габриэль всё ещё был зажат в тех обломках. В беспамятстве. Исцелён снаружи, но совершенно сломлен внутри. Я была ещё слишком обожжена, чтобы драться, слишком оцепенела, чтобы сопротивляться, едва сознавала, что происходит, пока меня сковывали. Но ящик, в который меня бросили, был окован серебром, а после…

Лиат пожала плечами, поведя рукой на стены вокруг себя.

— Итак. Наконец конец. Всё ли это, на что ты надеялся, сеньор?

Жан-Франсуа всё ещё стоял, его летопись зажата в руках. Вся тяжесть сказания ещё оседала на его кости, и всё же он не имел понятия, что ему обо всём этом чувствовать. Волк не тревожился о бедах червя. Но, несмотря ни на что, сколь бы странным это ни казалось, он всё же ощущал родство с этой парой. Их трагедия была трагедией на века. И, узнав сполна о торжестве, и ужасе, и всём, что меж ними, что привело их к этому…

— Что она тебе сказала, Габриэль?

Сломленный угодник поднял голову, сбитый с толку.

— …Что?

— Ты сказал, Принц Моргана коснулась твоего ума прежде, чем умерла. Что она сказала?

Призрак, что был Габриэлем де Леоном, лишь покачал головой.

— Ничего, что т-теперь имеет значение.

Жан-Франсуа поджал губы. И со вздохом взглянул наконец на Дарио.

— Принеси оковы, любовь моя.

Раб кивнул, подойдя к окованному железом сундуку, что некогда держал бутыли лампового масла. Пошарив внутри, Дарио вытащил пару тяжёлых ножных кандалов. Кандалы были на деле из цельного серебра, и раб поморщился, когда металл обжёг его голые руки. Но, по кивку Жан-Франсуа, он стремительно метнул их через реку. Они приземлились с лязгом у ног Лиат, поблёскивая в химическом свете.

— Проводи Последнего угодника-среброносца в его камеру, Дарио.

— Воля твоя, господин.

Дарио бойко кивнул четвёрке мечников, что нагнулись и подняли Габриэля на ноги. С поклоном Жан-Франсуа парень направился к огромным каменным дверям. Пока де Леона наполовину волокли, наполовину несли из камеры, летописец бережно вычистил перо, медленно убрал чернила, глаза на чудовище через реку.

— И что мне с этим делать? — спросила она, оглядывая кандалы.

— На лодыжки. Как закрепишь, добрый капитан подойдёт проверить.

— Не хочешь, чтоб я сбежала со своей казни?

— Нас больше заботит полёт. Моя мать положила немало трудов, чтобы тебя убить, мадемуазель Кастия. Вряд ли годится, чтобы ты упорхнула прежде, чем выйдешь на сцену.

— Боже упаси. Но, скажи на милость, как я туда попаду?

Селин повела рукой на чёрную реку меж ними. Жан-Франсуа улыбнулся в ответ.

— Тем же путём, что и прибыла, мадемуазель. — Он кивнул на окованный железом сундук, всё ещё стоявший на разбитом берегу. — В гробу.

Селин стиснула челюсть.

— На лодыжки, — повторил он.

Покорившись теперь, Последняя Лиат нагнулась к промасленному камню. Чтобы не обжечь руки, она сбросила свой камзол и затянула серебряные путы вокруг своих сапог. Когда она закончила, капитан метнул предостерегающий взгляд на оставшихся своих людей, всё ещё стоявших на берегу с факелами в руках. Перейдя реку вброд, ощетинившись угрозой, капитан нагнулся осмотреть работу Лиат. Удовлетворённый, он кивнул маркизу.

Жан-Франсуа сунул свою летопись под мышку.

— Merci, мадемуазель Кастия. Это и впрямь было сказание на века. И, хоть я и подозреваю, что это мало что значит, я рад, что разделил его, и благодарен тебе за твоё время.

— Уже почти конец.

Маркиз кивнул. Он будет скучать по этому, когда оно уйдёт.

Но даже Вечные Короли кончаются.

И с поклоном Жан-Франсуа отправился к своей матери.

VI

РАСПЛЕТЕНИЕ

МАРГО, ИМПЕРАТРИЦА ВОЛКОВ и Людей, читала.

Жан-Франсуа стоял в покоях своей матери, сцепив руки за спиной, глядя из высокого окна в бурю. Покои Императрицы стояли на вершине высокой башни, открывая орлиный вид на Суль-Аддир, но могучую крепость внизу всё же трудно было разглядеть. Снега падали неустанно, гром сотрясал фронтоны высоко над его головой. И, хоть сумерки уже близились, по правде, этот день не мог закончиться достаточно скоро.

Императрица Марго стояла, окружённая малым легионом служанок, что помогали великой Приорессе Пастырей одеться. С полдюжины вплетали в её безупречные косы сверкающие самоцветы. Ещё шестеро затягивали шнуровку её великолепного платья, трио красавиц убирали пальцы и горло Императрицы золотом.

Но сама Марго читала.

Стремительно, точно крылья колибри, она переворачивала страницу за страницей летописи Жан-Франсуа, временами останавливаясь полюбоваться его искусными набросками. Когда она достигла смерти Вечного Короля, Жан-Франсуа услышал, как его мать вздыхает, и он гадал, всё ли она ещё им недовольна. Но при закрытии последней страницы Жан-Франсуа ощутил ликование, когда мать обернулась к нему и медленно склонила голову.

— Хорошо сработано, Жан-Франсуа. Право, хорошо.

— Это не тот ключ, на который ты надеялась, — отважился он. — Нет в истории Грааля секрета, которым мы могли бы склонить колено Приората.

— Напротив, маркиз, это именно то орудие, что нам нужно. То, что Воссы растратили свои легионы вместе со своим Первым, примечательно. То, что они искали создать высококровок, не поделившись тем знанием с прочими линиями, — повод для дальнейшего недоверия. А то, что величайший из них претерпел конец столь позорный, умаляет их в глазах всех нас. — Марго покосилась на свой будуар — окровавленные простыни стягивали с её ложа. — Драйганн доказал свою покорность нашим желаниям. А у Кариима уже есть тяжба за земли с Железносердами. Если не увеселениями этого вечера, то знанием, что ты собрал, Паука можно будет склонить на нашу сторону.

Губа Марго мягко изогнулась.

— При всём её яде Кестрел слаба.

Обернувшись, Императрица Волков и Людей медленно прошла по своему покою, служанки следом. Она была на фут ниже маркиза, и всё же вечно Жан-Франсуа чувствовал себя дитятей в её тени. Но, когда она взглянула на него снизу, её накрашенные губы изогнулись в лёгкой улыбке.

— Ты угодил мне.

Она обхватила его щёку, чёрные глаза блестели.

— Сын мой.

— Мне величайшая радость слышать это, матушка.

— И всё же у тебя вид девы в трауре?

Жан-Франсуа покосился на свою летопись на комоде Императрицы.

— Сказание было долгим. Быть может, я просто устал, но признаюсь, оно… отчасти меня тронуло, Императрица.

— Ты чувствуешь нечто к нему.