Деревенский целитель - Людмила Семенова

Эйнар долго смотрел ему вслед, в темное небо, очищенное от багряного зарева. Лес, вдоволь наевшийся, безмятежно дремал, умывшись росой, избавившись от нечистот и укрывшись чистым зеленым одеялом без единой капли крови.

Глава 10

Крепкий сон господина Петтери прервал гул ветра, стук сорвавшихся ставней и распахнувшегося окна. Жена только пробормотала что-то и снова зарылась в подушку, а староста больше не мог уснуть — через окно донеслось лошадиное ржание, такое громкое и отчаянное, будто в конюшню забрался вор или, хуже того, поджигатель. Не на шутку встревожившись от этой мысли, Петтери слез с кровати, зажег свечу, надел куртку и брюки поверх исподнего и пошел во двор.

Дыма он не учуял, и в первый миг это успокоило хозяина. Но животные волновались все больше, и Петтери быстро направился к конюшне, сразу решив дать хороший нагоняй Тойво — тот в последнее время порядком распоясался и работал спустя рукава.

Однако там староста не нашел ни самого конюха, ни его полоумного брата. Он тщательно осмотрел конюшню — вдруг какой-нибудь лесной хищник прорыл лаз? — но не нашел ничего подозрительного, в то время как лошади не успокаивались. И вдруг заметил в дальнем углу, посреди соломы, какой-то темный предмет. Поднеся свечу поближе, Петтери увидел, что это бархатная шаль его дочери Берты, подаренная родителями.

Выскочив из дома второпях, он не заглянул в ее спальню. А вдруг она пошла куда-то вместе с этим прощелыгой Тойво? Что если он замыслил против хозяина какую-нибудь подлянку и втянул Берту?

От этой мысли кровь бросилась старосте в лицо, и он яростно вцепился в свои тонкие волосы. Но хладнокровие взяло верх, к тому же он не желал будить и пугать жену. Подняв шаль, староста поднес ее к лицу и принюхался, будто рассчитывал напасть на след подобно гончему псу. Однако от знакомой шали пахло странно, не по-здешнему, а каким-то заморским цветком, впитавшим энергию солнца, вина, жирной плодородной земли. От этого запаха у Петтери слегка закружилась голова и потеплело в груди, так что все переживания отступили на миг.

Но затем аромат показался ему знакомым… и неприятным, тревожным, даже угрожающим. Стены конюшни еще помнили этот запах, они были им помечены как больное обреченное дерево значком дровосека.

— Не может быть, — прошептал господин Петтери, — она не могла вернуться!..

Не могла… и все же вернулась, выбралась из воды, трясины или адского пламени. Эта девка вернулась и оставила свою печать на его дочери, на его владениях, пока хозяин спал рядом с женой как дитя! Черт возьми, если бы это происходило с кем-то другим, Петтери, возможно, даже посмеялся бы…

А ведь он уже поверил, что даже простой, непосвященный мужик всегда сильнее бабы, будь она хоть трижды колдуньей и жрицей. Ведь она сдулась после пары ударов по голове, дала себя отыметь такому отбросу, как Томми, и весь гонор долой! Староста быстро учуял, что девка вовсе не «прелестница», что цветочные артефакты в ее корзинке — только ширма, подделка. На самом деле она прирожденная ведьма-двоедушница, которая водила дружбу с темными богами и наверняка явилась в деревню по их воле — вызнать что-то или добыть жертву. Но тогда это не испугало Петтери: сам не лыком шит, у самого достаточно длинные руки и крепкий тыл, а баба всегда остается бабой.

Стиснув зубы от злости, староста взмахнул шалью и побежал вон со двора, чтобы разыскать Берту, а потом уже разобраться с ведьмой и найти слуг. Прежде всего он быстро взял в доме ружье, а затем решил пойти к тому берегу, где они сбросили тело. Однако собственные ноги вдруг понесли его в другую сторону. Господин Петтери, недоумевая, шагал по знакомым улицам, но не встретил ни одного человека, а вокруг царила жуткая тишина, словно деревня вымерла. Он даже пробовал стучать в двери и окна, звать на помощь, но звуки мгновенно растворялись в воздухе дьявольской ночи.

И наконец невидимая сила привела старосту к церкви, куда его семейство исправно являлось каждую неделю. Там тоже было безлюдно, из распахнутых дверей веяло холодом, исчезли все знакомые запахи и звуки. Переступив порог, господин Петтери остолбенел: витражи в узких окошках были разбиты, и по залу гулял злобный студеный ветер, стулья для прихожан засыпало песком и комьями земли. Стены, прежде безупречно белые и чистые, были измазаны какой-то блестящей темной дрянью, крест с одной из них пропал, а орган жутко завывал в такт ветру.

С губ старосты сорвались бранные слова, но ничего вразумительного он не смог добавить. Мужчина не сомневался, что в этом замешаны колдуны, которые когда-то смели перейти ему дорогу. И возможно, ведьма, которую он не смог утопить, — из их числа. Но такая немыслимая показная дерзость!.. Это как-то не укладывалось в голове, хотя Петтери повидал многое. Что они пытались доказать и неужели надеялись уйти от расплаты?

Он размышлял всего несколько секунд, а затем по церкви разнеслось противное шипение, как от множества змей и еще каких-нибудь ползучих гадов. На стенах замелькали тени и огоньки, из которых вскоре соткались силуэты — женские, изящные, грациозные. Но это были не благочестивые девы, а порождения ада, демоницы, нечистые духи, изголодавшиеся по людской энергии. Совершенно нагие или прикрытые сухой листвой, водорослями, пучками соломы, ожерельями из кусочков коры или угольков. Волосы у некоторых свисали до самого пола, закрывая лицо. И все они метались, изгибались, приплясывали, кружились, беспечно наступая на осколки витражей и стеклянную пыль, оставляя за собой кровавые следы.

А впереди шла рослая демоница с черными кудрями и пронзительными желтыми глазами. Ее обнаженное тело будто подсвечивалось изнутри, а порой на плечах, груди и бедрах вспыхивали настоящие искорки. Она лукаво улыбнулась мужчине, протянула к нему ладони и с них сорвалось небольшое пламя, лизнув его одежду.

«Огневица!» — припомнил Петтери, отстраняясь и щупая бесполезное ружье. Он сглотнул и поморщился от обжигающей боли: рот и горло пересохли так, будто из него выкачивали влагу. Перед глазами заплясали языки того костра, в котором они сжигали ведьмин скарб. А огневица, продолжая улыбаться, подмигнула и сказала:

— Ты любишь красивых девушек, господин Петтери, не так ли? Посмотри же, сколько их! И все жаждут вкусить твоей страсти и плоти! О чем еще может мечтать смертный мужчина?

Из-за боли в глотке староста толком не мог говорить, беспомощность злила его, мысли в голове путались, как в лихорадочном припадке.