Манхэттенский гримуар - Сэнди ДеЛука

Мы проезжаем через Гарлем, по улицам, где старые дома из бурого песчаника до сих пор стоят величественно — демонстрируя мастерство ранних строителей Нью-Йорка. Сворачиваем на Пятую авеню. Красиво — сияет в снегу, мигают огни, люди идут плечом к плечу. Я начинаю чувствовать, что наконец оставили за спиной ту ужасную тьму.

Смотрю в окно на унылый пейзаж, пока мы едем через Мидтаун — мимо Нью-Йоркской публичной библиотеки, мимо Macy's на 34-й, вниз по Бродвею мимо всех моих любимых магазинов в Сохо. Снег слепит, и на улицах никого.

Даниэль останавливает машину у моего дома. Если бы я не была так зла — пригласила бы его наверх, беспокоилась бы о его дороге домой. Но не сейчас. Не пока Рико страдает — его допрашивают полицейские, может, даже бьют, — кто знает. Бедный Рико.

— Вы бесите меня, малыш, — говорит он со вздохом. — По многим причинам я не должен беспокоиться, не должен позволять этому дерьму съедать меня, — но я буду рядом, ладно? Кто-то должен смотреть за вами. — Голос мягкий. Глаза у него интенсивные, в них всё ещё горит злость.

Я молча выскальзываю из его машины и хлопаю дверцей. Смотрю, как он уезжает — стоп-сигналы прорезают белизну, машина скользит по проспекту. Представляю, как он ездит по городу всю ночь — потерявшийся в городе, который знает слишком хорошо, — и чувствует вину за то, что сделал с невиновным человеком.

Тоска сжимает сердце, и я начинаю плакать, поднимаясь по ступеням парадного. Хочу обнять Рико, утешить его и согреть. Надеюсь, злые вещи не найдут его в темноте бури, пока он будет спать сегодня ночью, — не будут шипеть и дразнить его во снах, в темноте.

Одна в буре, ложусь на диван и отдыхаю. Может, завтра схожу на работу; может, вообще больше не вернусь. В любом случае — если мне повезёт — засну и буду спать весь день и всю ночь.

Только вот везло мне всегда не очень.

16

Джина, проснись.

— Почему ты спишь среди дня?

— Элли? — Я сажусь. Здесь холодно. Темно — очень темно, — но я вижу сестру, сидящую напротив меня. — Ты жива.

Элли наклоняется вперёд, чтобы говорить. Дымные нити вырываются у неё изо рта, и при каждом движении рук их окружают туманные ореолы. — Не уверена.

— Как ты сюда попала?

Вместо ответа она говорит: — Эй, тот кофе, что я тебе дала, — он ещё у тебя?

— Да, много.

— Слишком много — это нехорошо. Может, лучше перейти на чай. — Она улыбается.

Замечаю — на ней рваные джинсы. Куртка порвана на рукаве, на лице — размазанное что-то, похожее на засохшую кровь. — Ты в порядке?

— Лучше не бывает. Я бродила по городу, просто наблюдала за всем — понимаешь? Так много жалких девчонок — я никогда раньше этого не замечала. Вот, например, парень скажет им «привет» или откроет дверь — они думают, он по уши втрескался. Считают себя, блядь, всем светом — потому что получили капельку внимания. На самом деле — просто никакие, пустая жизнь, так что любое внимание, любое замечание — и они хихикают, готовы, блядь, кончить в штаны. — Элли качает головой. Красивые волосы покачиваются, обрамляя бледное лицо. Прядь падает на правый глаз. Она не убирает её. Просто вздыхает и смотрит в окно. — Тяжело там, когда ты никакая.

Тру глаза. Здесь есть послание, подсказка о том, что происходит. — Где ты? Что… где ты была? Что они с тобой сделали?

— Моё тело? Никто не знает, и я потеряла связь. — Она постукивает пальцами по подлокотнику кресла — как будто ей скучно. Когда убирает руку, на ней остаются крошечные капли крови. Ещё одна медленная струйка стекает с её губ.

— Рико арестовали, — говорю я ей. — Ты знала?

— Он изменился, ты знала? — Веки у неё трепещут, она откидывает голову на спинку кресла. — Я не могу оставаться здесь слишком долго. Они начнут искать, и они не должны меня найти — пока не пора.

Хочу обнять её, — но боюсь, что она уведёт меня туда, откуда явилась. Хочу только удержать её в разговоре. — Рико изменился?

Она встаёт, чуть покачиваясь. — Я вижу Тони в городе. Ты когда-нибудь задумывалась, почему снимки, которые ты делала с ним, никогда не выходили нормальными? Вижу ту женщину — красивую, которая тебе снится. — Элли делает шаг в сторону и отступает назад, к двери. Ноги не касаются пола. — Мы все в чистилище.

Её тело вдруг с силой бросает о дверь — как будто невидимые струны резко дёрнули назад. При ударе она разлетается вдребезги — как фарфоровая кукла. Осколки разлетаются в разные стороны — куски моей сестры, разрушенные, потерянные, обречённые.

Я кричу её имя — и громкий стук возвращает меня, вырывает из темноты.

Я смотрю — понимаю, что всё ещё лежу на диване. Кажется, ранний вечер, но не уверена. Кто-то колотит в дверь. Я сажусь и смотрю